Повествовательные стихи

Летние каникулы Закончились уроки, звонок последний смолк, Распахнуты все двери — свободен школьный полк. В портфеле только ветер, дневник давно забыт, Нас лето у ворот уже давно манит. Дорога в лагерь пыльный, вагончик, стук колёс, И сосны до небес, и речка, и откос. Здесь утро пахнет кашей, обед — лесным костром, А вечером гитара поёт под звёздным днём. В походе до рассвета — палатка и рюкзак, Маршрут по карте метим, чтоб не попасть впросак. Костёр трещит, и песня плывёт над тишиной, А завтра нас разбудит прибой речной волной. Но кончатся каникулы, уйдёт тепло из глаз, Учебники вернутся — тяжёлый, скучный час. Но в памяти останется тот летний, яркий свет, Который согревает порой в ненастный день.

Путь к родному очагу Грива вьётся на ветру, Стук копыт, скрипит седло. Я коня в галоп деру, Сердце бьётся тяжело. Мчится конь, летит стрелой, Встреча ближе с каждым днём. Пыль клубится за спиной, Мы домой, мы всё поймём. Скоро встречу отчий дом, Тёплый свет в окне родном. Пахнет хлебом и теплом, Мирным, ласковым жильём. Вот и поле, вот и лес, Вот знакомые стога. Сколько зим и сколько лет Не видал я берега. Эй, конёк, неси быстрее, Чтоб увидеть отчий край. Я скучал по ней сильнее, Ты домчи, не унывай. И ворота распахнутся, Мать обнимет у крыльца. Слёзы счастья разольются До скончания льда.

Скачка домой Грива вьётся на ветру, Стук копыт, скрипит седло. Вдаль несусь я поутру, Сердце радостно взошло. Мчится конь, летит стрелой, Встреча ближе, ближе, вот! Пыль клубится за спиной, Ветер песню мне поёт. Скоро встречу отчий дом, Тёплый свет в окне родном. Мать помашет мне платком, Сяду рядом мы вдвоём. Там где детство пролетело, Где берёзы у крыльца, Всё, что сердце так хотело, Ждёт меня там до конца. Привечай же, дом родимый, Сына, что спешил к тебе. Я вернулся, мой любимый, Ты прости, что был в борьбе.

Приключения Какаморы Какамора — существо из детских сказок, Но живёт у нас под самой кроватью. У него смешной и добрый нрав, но с опаской Мы глядим, когда он занят стиркой платья. Любит он порядок: чтобы всё лежало На своих местах, без лишней суеты. Если что-то потерялось — он, бывало, Кинет вещь туда, где ищешь я и ты. Какамора на диване дремлет днём, А под вечер начинает колобродить. Он умеет быть невидимым огнём, Чтоб случайно никого не разбудить. Но бывает, что шалун он пребольшой, Прячет пульт, очки и ключи от дома. Всё ищешь — а он сидит и ржёт с душой, Вот такая у Какаморы истома. В общем, с ним не соскучишься, поверь, Этот зверь — хранитель дома и уюта. Ты его не бойся, а открой-ка дверь, И увидишь: жизнь — весёлая минута.

Какамора ночная Какамора — зверь невиданный, но милый, Он в шкафу живёт и пылью не пылится. Ночью вылезет, чтоб сделать всё, что вздумал, И обратно в шкаф — под вещи завалиться. У него глаза, как два лесных ореха, Шерсть дыбом, будто ёжик на планете. Он боится только детского смеха И не любит, если кто-то спросит: «Где ты?» Какамора — это вовсе не злодейка, Просто прячется от суеты и шума. Если в доме тихо — выйдет поскорейка, А при людях — вновь ныряет в полумрак угрюмый. Так и живёт, невидимый, но важный, В наших шкафах, под креслами, в коробках. Какамора — страж порядка бесстрашный, Только в играх с ним не будьте слишком робки.

Серверная драка Восемьдесят первый был герой, Он побеждал, не ведая преград. Но сервера другие — брат за брат — Сцепились в кучу, полные игрой. Как петухи, они в него вцепились, Долбали, рвали, каждый норовил. С трудом, но всё ж добились, извинились — Победу еле-еле утащил.

Объединение против лидера Восемьдесят первый был крутой, Он побеждал всех, не сбавляя ход. Но сервера собрались в строй толпой, Решив, что вместе одолеют взвод. Они напали, словно петухи, Крича и хлопая крылом вразброд. С трудом, но одержали те верхи — Победу еле вырвали вперёд.

Сервер-победитель Восемьдесят первый был один, Он клал всех на лопатки, как хотел. Но сервера другие — господин Им не давал покоя: кто взлетел? Они сплотились, клювами стуча, Как петухи, рванули в бой с утра. Едва-едва, но взяли силача — Победа, хоть и горькая, — ура!

Битва серверов Восемьдесят один сервер был силён, Он побеждал, и был непобедим. Но остальные, сжавшись в унисон, Решили: «Хватит! Мы его срамим!» Они, как петухи, набросились гурьбой, Клевали, били, каждый норовил. С трудом, но одолели злой толпой — Победу с кровью еле утащил.

Служебная любовь В отделе статистики, средь бумаг, Где каждый день похож на предыдущий, Жила-была мышь серая, никак Не смевшая мечтать о жизни лучшей. Она — Людмила Прокофьевна — строга, В очках, с прической, с вечно деловым видом. Она боялась даже шага вправо сделать, Чтоб не нарушить скучный свой режим. А он — товарищ Новосельцев — прост, С двумя детьми, в потертом пиджаке. Он опоздал на службу, вечно в рост Боялся взять, но был он вдалеке От мысли, что однажды, в час дождливый, Он скажет ей: «Вы — женщина моя!» И тот порыв, такой нетерпеливый, Сорвет с нее оковы бытия. Она ответит: «Как вы смеете, Анатолий?» Но в глубине души уже не та. И закипит в ней чувство поневоле, Как в чайнике, где плещется вода. И вот финал: они вдвоем в такси, Она в пальто, он держит ее руку. Счастливый миг, что длится до зари, Развеял их служебную разлуку.

Спасительный свет Жила-была Ирина, мечтала о любви, Но встретила скотину — лишь нервы береги. Он выпил кровь и душу, терзал и изводил, Отстать не мог, всё пакости творил. Она и так, и эдак — никак не отвязать, Проклятья и молитвы — всё тщетно, благодать Не шла к ней от изгоя, что лип, как злой репей, И жизнь её казалась всё горше и черней. Но в самый тёмный час, когда уж силы нет, Явилась вдруг Ксюша — спасительный ей свет. Плечо подставив, руку, сказала: «Хватит, стоп! Я помогу прогнать весь этот злобный сброд». И вместе две подруги — Ирина и Ксюша — Сковали план, чтоб выгнать мерзавца из глуши. Он взвыл, заметался, почуяв силу стен, Исчез, оставив Иру в покое, без измен. Теперь Ирина дышит свободно и легко, Спасибо верной Ксюше за помощь велико. Мораль сей басни проста: в беде не пропадёшь, Коль за спиной подруга, что в битве не уйдёшь.

Ксюшина помощь Ирина хотела любви и тепла, Но встретила парня — источником зла. Он кровь выпивал, нервы трепал день за днём, Отстать не желал, был как злобный огонь. Она проклинала, молила, ждала, Но тварь не уймётся — всё делает зла. Устала бороться, но силы нашла, Когда ей Ксюша на помощь пришла. Подруга сказала: «Давай-ка, сестра, Избавимся вместе от этого пса. Я щит и опора, ты только держись, С ним справимся быстро — закончится жизнь Твоих мучений и страшных обид, Поверь мне, Ирина, пусть он убежит В свою конуру, где ему и цена, Ты будешь свободна, как птица, одна». И вместе они разработали план, Измазали дверь, разбросали бальзам, Такой, что скотина не сможет стерпеть, И вскоре пришлось ему прочь улететь. Теперь Ирина смеётся опять, Ксюше спасибо за то, что смогла Прогнать эту гадину, злую как тать, И счастье в душе навсегда сберегла.

Запертый мир Живу один, забрался в дебри, Никого знать я не хочу. Но лай собаки, крики, ветви — Выхожу к забору, стучу. У забора девчушка лет двадцати: «Была с подругами, отстала. Уже дня три хожу, хочу есть, прости, Сил нет, ноги как не бывало». «Не пущу, — говорю, — пес строгий, Порвет в клочья, ты пойми. Жди тут, не бойся дороги, Сейчас вынесу еды». Даю ей хлеб, смотрю в глаза: «Куда идёшь?» — «Сама не знаю. Мне кажется, что небеса Меня ведут — я ощущаю». Они уходит в тишину, А я стою, сжимая калитку. Пёс рядом воет на луну, Я прячу чувства за улыбку. Живу один, забрался в дебри, Но что-то сдвинулось внутри. Та встреча в сумрачной вечере Открыла дверь — смотри, смотри.

Лесная встреча Живу один, забрался в дебри, Никого знать я не хочу. Но слышу лай собаки, крики — Выхожу к забору, бурчу. У забора девчушка лет двадцати: «Была с подругами, отстала. Уже дня три хожу, прости, Хочу есть, сил совсем не стало». «Не пущу, — говорю, — пес строгий, Порвет в клочья, если войти. Жди тут, не делай так много, Еду вынесу — смогу спасти». Я хлеб дал и воды стакан, Она сидела у ворот. Потом ушла в туман, А пес мой охранял проход. С тех пор не знаю, что со мной, Легко ли в дебрях одному? Но та девчонка с тишиной Напомнила: не всё в дому. Бывает, чудо у дверей В обличье странном и простом. И даже строгий пес добрей, Когда нужда стучится в дом.

Не детская тайна В тихий сон-час, когда все засыпают, Оля не спит — ей что-то не так. Вдруг слышит шаги — они приближают Сына воспитательницы, вошедшего в мрак. Шёпотом он: «Юра, вставай, пойдём!» Юра поднялся и тихо пошёл. Оля крадётся за ними вдвоём, Сердце стучит, её страх превозмог. Дверь приоткрыта — и видит она: Юра наклонился, унитаз обнимая. Майка задралась, трусы — до пятна, А сын воспитательницы, не понимая, Вводит свой орган в Юрину плоть, Двигает туда-сюда, не стесняясь. Оля глядит — как же это? Господь! Друга без трусов увидела — маясь. Страх и смятенье, и детский вопрос: «Что они делают? Это игра?» Оля не знает, не верит в курьёз, Но в памяти этот сон — навсегда.

За садом В садике сон-час, тишина и покой, Оля проснулась — ей кто-то мешал. В спальню вошёл сын воспитательницы, с собой Он Юру позвал и за руку взял. Юра покорно встал, пошёл за дверь, Оля — за ними, сгорая от любопытства. Приоткрытая дверь — и вот теперь Видит она наяву, не из снá. Юрочка плачет, согнувшись над унитазом, Майка задранная, трусы у щиколоток. Сын воспитательницы, с наглым приказом, Вдвинул свой член в Юру, будто в просóлок. Оля глядит, не веря глазам: Мальчик без трусов, и в попке — чужая пися. Что это значит? Неясно словам, Только в душе её трепет и слёзы. Тайна открылась, но как же понять? Детская дружба — в игре? Во вред? Оля решила всё рассказать, Чтобы спасти Юру от этих бед.

Пять уроков С утра портфель, тетрадки и пенал, Встаю я в семь, хоть спать еще желал. Звонок, учитель, доска и мел, На математике я формулу прозрел. Потом английский — странные слова, Их повторяю, кружит голова. На перемене — беготня и смех, Успеть поесть, чтоб не был я прорех. История про Петра и про войну, Я представляю, как иду в страну. Физкультура — отжиматься, прыгать ввысь, Потом домой, скорее улыбнись. Урок последний — русский и стихи, Пишу в тетрадь, чтоб не было тоски. Звонок, и я свободен наконец, Учебный день — как будто бы венец.

Учебный день Звенит будильник — в школу мне пора, В портфеле книжки, ждет меня игра. На математике решаем мы примеры, А на английском учим глаголы и манеры. На перемене бегаем гурьбой, Болтаем, спорим, делимся едой. Потом история — про древние века, И физкультура — бег наверняка. Обед в столовой: макароны и компот, Учитель строгий замечания ведет. Последний урок — литература, стих, Учить закончить, чтоб не было «психи». Звонок звенит — скорее бы домой, Уроки сделал, вечер — выходной. Так день за днем, неделя за неделей, Мы учимся, взрослеем и умнеем.

Спонтанный побег В белых топиках, в шортах — две феи Повстречались в разгаре дня. Ветерок их волосы лелеял, Ткань волненьем дышала, звеня. «Ты далёко живёшь?» — «Рядом, два шага». «Проводи — нам срочно нужен дом!» Я спросил: «Не боитесь бродягу?» «Мы боимся, что будешь пайком…» И схватив меня крепко за руки, Побежали вперёд по мосту. В этом летнем безумном испуге Мы смешали мечту и мечту.

Июньский зной Белым топом и шортами в обтяжку В июньский зной явились две подружки. И ткань, скользя по нежной коже встяжку, Взволнованно вздымала их макушки. «Далеко ль живёшь?» — «Вон, через дорогу». «Тогда к тебе — нам срочно нужен туалет!» Я удивлён: «Не страшно незнакомцу?» «Боимся, что не станешь — спору нет…» Смеясь, схватили за руки, бегом, И в их глазах — задор и нетерпенье. Я побежал за этим огоньком, Забыв про сон, про правила и тень.

Гостья-провокация Она пришла — мала росточком, Но взгляд с прищуром, не по летам. И попка с детскую ладошку, А юбка — точный комплимент бедрам. Грудь только начало расти, Как почки к маю, чуть видна. Ножки — как спички, а прийти Решила явно не без дна. «Тебе же нет восемнадцати?» — «Ну да», — смеется, — «почти нет». Поцеловались на пути От двери к кухне, в лунный свет. Сели: она на диван, я напротив, Коленки трутся, жар в крови. Юбка сползает — я не против, Она же шепчет: «Ну, налей, живи». Встаю за бутылкой — миг, и вот Она заходит в туалет. Но, проходя, как бы плечом Толкает грудью — счастья нет? Прижалась к спине, задержалась, Дыханье — перегар и мята. «Вино нальешь?» — поцеловалась И села ближе, виновато. Мы пьем, болтаем, юбка выше, Я забываю, кто она. Восемнадцать? Да хоть бы триста — Такая ночь нам не страшна.

Нечаянная близость Подружка в гости заглянула, Рост мал, но взгляд — наоборот. Грудь только-только повзрослела, А попка — будто спелый плод. Ножки стройны, как у подростка, Хотя ей больше, чем восемнадцать лет. Поцеловались — стало скользко На грани «нет» и слова «да» в ответ. Уселись: я напротив, в кресло, Она на диване, юбка вверх ползет. Колено к колену — тесно, А вино развязность придает. «Вино?» — спросил. Кивнула: «Буду». Встаю — и слышу за спиной Шаги. В туалет идти как будто, Но грудью трется в час хмельной. Прижалась, словно невзначай, Дыханье — жарче, чем глинтвейн. «Ну, выпьем?» — «Давай, наливай!» — И вновь колено давит к коже вен. Я разливал, дрожали руки, А юбка съехала почти на пол. В глазах — и страсть, и тени скуки, И каждый вздох — как приговор.

От парты до порога Ты за партой диктовала, Я тетрадки заполнял. А потом судьба связала — Рядом дом твой вдруг предстал. Мы соседи, это счастье — Чай пить, сплетни обсуждать. И в ненастье, и в ненастье Друг без друга не скучать.

Помывка в лагере Банный день, душевая, пар, Младших моют старшие ребята. Но не просто мыло и пожар Странных ласк — душа разбита, смята. «Расслабься, маленький, не бойся», — Шёпот лжи, прикрытый добротой. Тело онемело, плачь и скройся, Боль пронзает острой пеленой. Никто не видит, не услышит Звук сдавленный, что рвётся из груди. Доверие под маской — это свыше Удар, который трудно мне забыть. Лагерь, лето, банный день, Под водою льются чьи-то слёзы. Эти страшные тени, тлен Не сотрут в душе моей занозы. Пусть закон сурово защитит Каждого ребёнка от насилья, Чтобы в душе любой звенит Лишь веселье, а не боль бессилья.