Психологическая драма в стихах

Тишина после выстрела Я помню каждый вдох перед прыжком, Когда прицел ловил чужую метку. Здесь нет войны — есть только целик, дом, И автомат, зажатый в руку крепко. Мне часто снятся лица незнакомцев, Которых я стерла с лица земли. Они живут в прицелах, словно в сонме, Где все слова давно уже ушли. Я не хочу быть ангелом с крылом, Мне память давит тяжестью свинца. Но я — солдат, и это мой закон: Смотреть врагу в глаза через кольцо. Не оправданье — Родина и честь, Когда в груди остывшая струна. Но я стреляю, чтобы нам не сесть На тот же ад, где мы живем со дна. Герой России — это просто медь, Которой не залатать души осколки. Я продолжаю жить. И вновь — смотреть, Пока не стихнут выстрелы и толки.

На грани Она вошла — рубашка, юбка, страх в глазах, Напряжена, как струна, в нервных пальцах. «Проходи», — сказал я тихо, словно в снах, Мы в комнате, где тени могут длиться. «Дай посмотрю», — и взгляд скользнул по ней: Лицо, две груди, талия, лобок. Потом повернул спиной, рука на плече — теплей, Второй — по пояснице, тая каждый срок. По жопе, между ягодиц нажал слегка, Она рванулась прочь, но я шепнул: «Нельзя, Хотя уйти ты можешь, дверь не заперта». «Извините, остаюсь», — и дрожь прозябла. Снова рукой по жопе, до промежности, Она вздохнула, телом подалась, И в этой странной, жуткой нежности Мы оба потерялись, не боясь. Ни слова больше, только тишина И два дыханья, слитых в унисон. Она не раба, я не господин — война Закончилась, родился новый сон.

Шёпот в тишине Ночью в детдоме, где спят малыши, Входят вдруг старшие, тени в тиши. «Дима, вставай. Сними всё с себя. Мы ждём за порогом, идём не любя». Мальчики смотрят — в глазах их испуг, Плачет от страха мальчишка-друг. Голый, раздетый уходит во тьму, Сжав кулаки, покоряясь тому. Час пролетел — и в дверях он стоит, Слёзы по щёчкам, душа не болит?.. Падает в койку, свернувшись в клубок, Губы дрожат, и не слышен звонок. «Дим, расскажи, что они там с тобой? Что они сделали? Кто здесь чужой?» Шёпотом тихим, в надломленной тьме: «Делали девочкой, братцы, по мне».

Разбитая душа Ночь наступает. В палате темно. Старшие входят — им всё решено. «Дима, вставай, сними всё донага, Будет послушным твоя тишина». Взгляды мальчишек — сочувствие, боль. Димка идёт, сняв последнюю роль. Хрупкая спина исчезает в проём, Сердце щемит, будто в ножах остриём. Час ожиданий — и мальчик в слезах, Плачет навзрыд, утопая в мечтах. Гладит подушку, сжимает край простыни, Спрашивать страшно — правды не вынести. «Дима, что было? Скажи, не молчи!» Голос сипящий, как плач в ночи: «Делали девочкой, братцы, меня… Нет больше сына — лишь горькая тень».

Тени приюта В кафельных стенах, где плесень и сырость, Два силуэта скользят в полумраке. Мальчик дрожит, что когда-то родился, Старший диктует — он властен во мраке. Губки ребенка, покорно открыты, Скользят по желанью, что старше стократ. Ручки ласкают яичек забытых, Словно приютский неведомый ад. Воздух спермы смешался с уриной, Старший кончает, сжимая висок. Мальчик глотает — он жертвой скотины, Взгляд его пуст, на душе — лишь песок. «Всё?» — шепчет он, одеваясь поспешно, «Мне можно уйти?» — голос тих, точно мышь. Старший кивает, и вновь безутешно Детство теряет небесную тишь.

Игры в темноте Плитка казенная, тусклая лампа, Тени играют на стылых стенах. Младший коленями давит на лампу, Старший диктует — как будто в пленах. Губки мальчика, нежные, детские, Член старшины принимают в свой плен. Ручки ласкают владения ветхие, Возрастной ценз здесь — забытый совсем. Брызжет сперма, словно расплата, Мальчик глотает, не смея дышать. «Это всё?» — шепчет, как будто щенята, «Можно одеться?» — не смеет сбежать. Взгляд исподлобья, мольба в каждой фразе, Старший кивает — разрешено. Тело мальца оставляет в зарази Свет выключает, уходит в окно.

Голый перед врачом В кабинете белом, стерильном и пустом Стоит мальчишка, сжавшись в ком. Врач велит раздеться — он не смеет, Только кожу холодом лелеет. Снова он раздет, как в лагере тогда, Где чужие руки — не вода. Помнит: на скамейке, в духоте, Старшие шептали в темноте. «Будь послушным, делай, что велят, А не то припомнят, накалят». В деревне у реки, в сарае пыльном, Стал он куклой в мире злом и дивном. Теперь врач щупает живот и грудь, Мальчик хочет в стену утонуть. Но стоит, как столб, и смотрит в пол, Словно в прошлом не истлел уж gol. Он молчит. Врач пишет: «Всё в норме». Только страх остался в странной форме. Каждый взгляд — приказ или угрозу, И не деться от позора грузу.

Ночной гость В палате тихо, слышен только храп, Но старший мальчик встал, в глазах — закат. Он выбирает младшего из лап, И сонный мир становится не в лад. Сдирает майку, трусы — всё долой, Команда «на живот» — и дрожь по коже. Ложится сверху, дышит он с тобой, И тело входит, хоть на слёзы похоже. Медлительно, как змея под луной, Вторгается в запретную границу. Ты плачешь, сжав подушку головой, А он спешит свой торговать пшеницу. Без права крика, без надежды на свет, В палате детской — свой отдельный ад. И каждый день узнает свой ответ: Кого сегодня старший будет рад.

Ночь в казенном доме В казенном доме ночь темна, Мальчишка плачет у окна. Но старшие ведут его В уборную, где нет родства. «Разденься, встань на колени тут», — Приказы грубые текут. Он снял майку, трусы долой, Стоит нагой перед толпой. «Соси!» — и давят на затылок, А мальчик тонок, хрупок, пылок. Он плачет, маму зовет, Но эхо лишь в ответ поет. Потом сгибают над унитазом, Вводят свой «писюн» с приказом. Малыш кричит, но стены глухи, Молчат бездушные старухи. Никто не слышит детский крик, В казенном доме — адский миг. Усни, малыш, в своей беде, Настанет утро — быть беде.