Стихи о жестокости

Жестокий мир Ты прости, что любовь моя – бремя, И ночами не ведом покой. В этом мире жестоком, не время, Быть счастливой, наверно, со мной. Я хотел бы развеять все тени, Что легли на прекрасный твой лик. И забыть навсегда сожаленья, И вернуть в жизнь потерянный миг. Но жестокий мир не прощает, И любовь превращает в золу. Только сердце ещё не устало Верить в чудо и ждать поутру.

За гаражами Они затащат за гаражи, Где вечер глух и темен. «Руки держи, не шевели, Иль будешь гол и нем ты». Сдирают шорты и бельё, Угрозы сыплют градом: «Служи нам, мелкое зверьё, Иль станешь с голым задом!» На колени ставят, давят в стол, Вазелин в руку суют. «Води кулачком — таков глагол», А слёзы молча льют. Срывают майку и рубашку вмиг, Ты голый, как червяк. «На стол, животом, раздвинь свой стык!» — И входят в задний мрак. Один, второй — и ты молчишь, Лицом в столе уткнувшись. Лишь тихо плачешь и дрожишь, Навек от страха сжавшись.

Стая За гаражами — стая злых ребят, Они сильней, им всё сойдёт с рук. «Снимай штаны!» — командуют, галдят, И я — послушный, испуганный шук. Стянули шорты, трусы, и стою Я на коленях, водит мой кулак По членам их — они воняют, пью Я слёзы, воздух — делаю не так. «А ну-ка руки вверх!» — и рубашка Летит на пол, за ней и майка вслед. Я голый, весь дрожу, как та стружка, Что от рубанка сыплется в ответ. Хватают под мышки, на стол бросают, Раздвинь мне ноги, попу разведи! И по очереди в задницу впихают Свои штуки — ты только не скули. Я плачу, носом в стол, а им всё мало, Закончат — бросят: «Пошутили мы». Но в памяти навеки соль и ржаво Останется тот страх из той же тьмы.

День рождения Димы Сегодня мальчику Диме восемь лет, Но радости в сердце, увы, уже нет. В детдоме свой праздник — не шутка, не смех: Сегодня придёт «поздравлять» его старший ковчег. Дима стоит, проглатывая слезу, Снимает штанишки в пустую грозу. Вазелин на ладошке — холодный и склизкий, И стол ожидает, как жертвенник низкий. Он гнётся, сжимаясь под тяжестью слов, Что «поздравленья» — из страха оков. Восемь лет — только цифра на сером листке, А счастье — в далёком, нездешнем мирке. Но где-то внутри, в глубине детских глаз, Теплится надежда, что выпадет шанс Узнать, что такое любовь и тепло, Чтоб сердце от счастья, как птица, влекло. А пока только слёзы да вазелин на столе, И «поздравители» входят во тьме. Но помни, Дима: ты — свет, ты — звезда, И мир не кончается здесь, никогда.

Банный день В лагере летнем, где солнце и смех, В банный день пар клубится у стен. Старший мальчишка — защита для всех — В душевой помогает малышне. Трёт мочалкой, намыливает спину, Говорит: «Я особый знаю способ, Лучше, чем мыло, позволь мне, любимый, Вымыть тебя, чтобы ты не был робок». Малыш доверчиво смотрит в глаза, Не понимает — что будет сейчас. Старший руками сжимает слегка, Шёпотом учит: «Терпи, это час». Тайна под шумом летящей воды — Боль и обида, что сжались в комок. Взрослые, как вы могли не спасти Тех, кто довериться вам так не смог? Лагерь остался вдали, как мираж, Но не забыть этот банный день. Каждый малыш, что прошёл через «шаг», Носит в душе ледяную тень.

Душевые игры В лагере летнем, где плещет вода, Банный день — время особой беды. Старшие учат «любви» без стыда, Маленьким ставят чужие следы. «Мойся, малыш, не бойся меня, Я покажу тебе, как это — быть чистым. Способ особый — только для дня, Чтобы ты стал настоящим, лучистым». В душевой кафель хранит крик немой, Звуки воды заглушают слова. Помощь становится страшной тюрьмой, Ломает ребячьи сердца и права. Беззащитность и сила — жестокий дуэт, Детство кончается здесь, за порогом. Каждый запомнит на много лет Этот «особый» и грязный способ. Солнце заходит, но свет не вернуть, Лагерь уснул, а душа не в ладу. Только бы время могло обмануть, Вычеркнуть этот банный день на беду.

Тени приюта В кафельных стенах, где плесень и сырость, Два силуэта скользят в полумраке. Мальчик дрожит, что когда-то родился, Старший диктует — он властен во мраке. Губки ребенка, покорно открыты, Скользят по желанью, что старше стократ. Ручки ласкают яичек забытых, Словно приютский неведомый ад. Воздух спермы смешался с уриной, Старший кончает, сжимая висок. Мальчик глотает — он жертвой скотины, Взгляд его пуст, на душе — лишь песок. «Всё?» — шепчет он, одеваясь поспешно, «Мне можно уйти?» — голос тих, точно мышь. Старший кивает, и вновь безутешно Детство теряет небесную тишь.

Цитата о контрасте Пока другие тонут в море слёз, Иные строят замки из их слёз.

Цитата о лёгкости за чужой счёт На чужих костях танцуют без стыда, Им горя нет, что рядом льётся беда.

Забытые в ночи Ночь накрывает старый детский дом, В углах кроватей слышен тихий стон. Мальчишки, что не ведали тепла, Становятся добычею числа. Им некому шепнуть: «Не бойся, спи», — Лишь тени на стене, как на параде. Здесь старшие встают на путь войны, Детей уча униженным быть в стаде. Но кто-то помнит: было ведь светло, Когда он маму звал сквозь сон уставший. Теперь во тьме лишь стынет зло, Из детских душ надежду укравший. Зачем вы, взрослые, молчите, спя? — Ведь каждый крик разбит о стену ваты. Они — герои страшного жилья, Где дети больше никому не святы. Пусть это станет громким, страшным днём, Чтоб каждый знал: там, за стеной молчанья, Мальчишки в детдоме — не о том, Они хотят простого пониманья.

Беззащитные души Ночь тяжела в казённых коридорах, Где спят чужие, сжавшись от страданий. Мальчишек маленьких терзают в ссорах Старшие — без капли состраданий. Их крик глотают старые подушки, Следы побоев прячут рукава. Безжалостные, злые малодушки Ломают детские мечты едва. Они не знают ласки, лишь насилье, И ночь для них — не отдых, а кошмар. Здесь доброта — пустое изобилье, Спасает только отключенья дар. Но кто ответит за молчанье стен? Кто защитит от злобы и порока? Пока закон — лишь тень и пустота, Детдом останется обителью порока. Пора сказать: так дальше жить нельзя, Ведь каждый вправе на любовь и ласку. Пусть слёзы детские пробьют броню судьи, Чтоб ночь в детдоме стала лишь из сказки.

Тропа с грузом Он шёл по камням, где трещины — карты, И в каждой — судьбы изломанный хребет. Нес крест, как ношу из тяжкого арта, Где каждый шаг — это новый запрет. Вокруг толпа — безликая маска, Их крики — сталь, что режет тишину. Он видел в них лишь пепел и развязку, Где боль стекает в чёрную страну. На плечах — балка, что время гнула, Её узор — как шрамы на стене. Он шёл, и путь казался бесконечным гулом, Где даже воздух стал тяжелей в дне. И капли пота — соль на губах раны, Они кричали о другом конце. Но в этой жестокости, в пустом обмане, Таился смысл, как тень в пустом дворце. А тропа вела в туманные дали, Где крест — не символ, а вопрос без слов. И в этой скорби, в этой печальной стали, Рождался свет из сломанных основ.

Крестный ход в оттенках серого Он двигался сквозь пыль, как сквозь забвенье, Неся на спине груз из дерева и тьмы. Тропа вилась, как змей в своём томленьи, И каждый камень — память о зиме. Его шаги — удары по тишине, Они дробили воздух на осколки слёз. А крест — не крест, а чёрная стена, Где время спит, не зная своих грёз. Вокруг — лица, сплетённые из тени, Их взгляды — лезвия, что режут плоть. Он шёл, и в этой мрачной геометрии, Таилась боль, что некому извлечь. На лбу его — не терновый венец, А сеть из нитей, спутанных в узле. И каждый шаг — как падение в конец, Где свет и тьма смешались в полутьме. А тропа вела к расплывчатой черте, Где крест лежал, как знак на пустом столе. И в этой жестокости, в пустом полёте, Рождалась скорбь о чём-то неземном во мгле.