Стихи про драму

Запах ликёра и любви На фабрике, где шоколад царил, Два корейца сердце Гульнары делили. Джисон победил, но Минхо не простил, Пощёчиной праздник они завершили. Гульнара ушла, чтоб горе запить, Ликёр в шоколаде мечтала найти. Но Чанбин на полу, не в силах ходить, Всё съел, спит и пукает — жалко глядеть. Разочарованье — былая любовь, Гульнара в слезах, но тут Минхо влетел. «Ты парня увела, — он кричит, — будь готова!» Но Чанбин, проснувшись, его одолел. Джисон страдает, один у окна, Гульнара с Чанбином гуляет теперь. А Минхо съедает второй пирог, Заедает стресс, закрывая дверь.

Шоколадная драма Разбив сердца на фабрике, где сладок воздух был, Джисон и Чанбин бились — кто же победил? Гульнара выбрала Джисона, но Минхо, бывший, взбешён, Пощёчину отвесил, и вечер был сломлён. Гульнара в спешке к фабрике, где столько шоколада, В мечтах о ликёре, что сгладит боль разлада. Но видит: Чанбин пьяный средь сладостей лежит, Всё съел, пукает, спит — любовь её бежит. Вдруг Минхо влетает злой, кричит: «Ты увела!» Грозит ей кулаком, глаза полны стекла. Но Чанбин протрезвел, встаёт стеной за ней, Кричит: «Уйди отсюда, не тронь её, злодей!» Джисон страдает в одиночестве, тоскуя, Гульнара с Чанбиным теперь идёт в леса. А Минхо дома, сникший, заедает стресс, Жуёт и плачет, вспоминая свой прогресс.

Тот, кто был отцом, но стал чужим Ты называл меня сыном, я верил, как в свет, Ты строил наш дом, обещая покой. Но шрамы, что ты оставлял нам вдвоём, Вросли в наши души стальной чешуёй. Твой голос гремел, когда вечер стихал, И мама глотала солёный комок. Я вырастил страх, что в груди не утих, Твой образ в сознанье — тревожный звоночек. Ты стал мне отцом, но не кровью, а ложью, Когда на коленях просила она. Ты выбрал свободу, не дав нам опоры, И наша надежда в мороз сожжена. Простить бы могла только вечная память, Но мне не забыть этот выстрел в упор. Ты стал посторонним — без права на завтра, Оставив лишь холод в душе и укор. Мы выжили, мама и я, назло бурям, Хотя ты хотел нас стереть в порошок. Теперь ты никто — только тень за корму, Что камнем на сердце лежит, как мешок.

Отчим, который ранил Ты вошёл в нашу жизнь, как отец, как опора, Мы поверили в сказку, забыв про беду. Но за ласковым словом таились укоры, И однажды ты выбрал не нас, а вражду. Мамины слёзы ты видел, но не остановил, Я рос, запинаясь о твой громкий смех. Ты дом наш разрушил, себя не щадил, Превратив нашу крепость в руины для всех. Я помню, как ты говорил о добре, А сам наносил удары исподтишка. Ты стал палачом в этой тихой игре, Где плата — разбитые в кровь сердца. Как больно осознавать, что бывший герой Оказался фальшивым, пустым, как стекло. Ты взял, что хотел, и ушёл сам не свой, Оставив нам шрамы, что время не стёрло. Уже не зову я тебя по имени, Ты просто тень, что ушла навсегда. Простить? Я не знаю, но жить-то привыкли, Мы с мамой теперь не сломаемся никогда.

Конфетный переполох Гульнара на фабрике шоколадной С утра разливала горячий фондан. Чанбин и Джисон — два корейских артиста, Влюбились в неё — и случилась авантюра. Толстяк Чанбин и худой Хан Джисон Дрались за неё — был слышен их стон. Джисон ударил, Чанбин на пол — бах! — И плитки шоколада разбил он в пух и прах. Гульнара пришла и давай их ругать: «Чанбин, ты всё поломал! Как не знать?» Обняла Джисона и с ним ушла, А Чанбин среди крошек — его лишь зола. Он сидел и жевал шоколадные крошки, Стресс заедал, собирая обломки. А Гульнара с Джисоном гуляли вдвоём, Как вдруг Минхо — бывшая — встретилась с ним. Минхо устроила крик и истерику: «Джисон, ты с кем? Это что за Америка?» Да пощёчину — хлоп! — по лицу парню, И ушла, хлопнув дверью, — не понравилось, видно, ей.

Шоколадная драма На фабрике шоколадной, где сладости в ряд, Гульнара работала — каждый ей рад. Два парня из Кореи, Чанбин и Джисон, Влюбились в неё — и случился засон. Толстяк Чанбин и худой Хан Джисон За Гульнару схлестнулись — был слышен их звон. Джисон ударил, Чанбин упал, На плитки шоколада спиной он попал. Шоколад разлетелся, осколки кругом, Гульнара пришла и устроила гром: «Чанбин, ты разбил! Ай-яй-яй, беда!» И с Джисоном ушла, обнявшись, туда. А бедный Чанбин среди крошек сидел, Стресс заедал шоколадом — и ел. Но тут на пути — бывшая Минхо, Увидев их вместе, вскричала: «О-хо!» «Джисон, ты с кем?» — закатила скандал, Пощёчину дала — он стоял и молчал. Гульнара вздохнула, Минхо ушла, А Джисон понял: вот это дела!

Сладкая боль Гульнара на фабрике шоколадной Трудилась в аромате какао. Два корейца — Чанбин и Хан Джисон — В неё влюбились, как в манго. Чанбин потолще, Джисон похудей, Схватились в борьбе за неё. Джисон ударил — Чанбин полетел, Сломал шоколад — и всё. Гульнара ругалась: «Зачем ты так, а?» Ушла с Джисоном обнявшись. А Чанбин среди плиток сидел, Стресс шоколадом заевши. Вдруг Минхо — бывшая Джисона — Устроила сцену ревниво. Кричала и плакала: «Ты без меня?» И шлёпнула Джисона игриво. Так в мире любви и конфетных страстей Сплетаются судьбы порой. Где сладость и горечь, улыбки, слеза — Всё перемешалось стеной.

Шоколадная драма Гульнара на фабрике шоколадной Работала, словно в раю. Чанбин и Джисон — два корейца, Влюбились в неё, как в зарю. Чанбин толстоват, а Джисон худой, Подрались они из-за ней. Удар — и Чанбин упал плиты, Сломал шоколад поскорей. Гульнара вскричала: «Ты что натворил!» И с Джисоном ушла, обняла. А Чанбин среди крошек сидел, Заедал свою боль докрасна. На улице встретил их Минхо — Бывшая Джисона, зла. Устроила крик, истерику, вой: «Ты с ней? Я с ума сошла!» Дала пощёчину Джисону она, Скандал на весь белый свет. А Гульнара смотрела, грустна, Вот такой вот любви портрет.

Сладкая ревность На фабрике шоколадной, средь сладких теплиц, Двое парней за Гульнару — без лиц. Чанбин пухлый, как плитка молочная, Джисон тонкий, как мята восточная. Ссора: Джисон ударил — и Чанбин упал, Шоколад разлетелся, как будто пожар. Гульнара вскричала: «Ты всё поломал!» Чанбина забыла, с Джисоном ушла в даль. Хан в обломках сидит, шоколад жуёт, Горечь и сладость — смешной эпизод. Вдруг Минхо навстречу, глазами сверкает, «Это кто?» — пальцем в Гульнару тыкает. «Ты мне изменял?» — и пощёчина в щёку. Джисон в шоке, Гульнара в восторге глубоком. Минхо уходит, оставив следы, А Хан доедает шоколадные сны.

Шоколадная драма На фабрике шоколадной, где сладости тают, Два корейца за Гульнару, как львы, затевают. Чанбин, толстенький, мягкий, как трюфель большой, Хан Джисон, худой, как стручок, но с душой. Хан ударил Чанбина, и тот упал, Плитки шоколада под ним — в сокрушал. Гульнара пришла: «Ты зачем всё сломал?» Чанбина ругала, к Джисону прильнула, ушла. А Хан среди крошек сидит, заедает стресс, Горький шоколад — как невысказанный бес. Вдруг Минхо, бывшая Джисона, на пути, Увидела Гульнару, начала вопить: «Уйди!» «Как ты мог?» — истерика, слёзы, крик, Пощёчина Джисону — звонкий шлепок вмиг. Минхо ушла, оставив горечь и боль, А Гульнара с Джисоном — любовь и контроль.

Горький шоколад Два корейца, два друга — Чанбин и Джисон, За Гульнару подрались средь сладких коробок. Джисон ударил — Чанбин упал на картон, И плитки шоколада разбились в кусок. Гульнара пришла, разгром увидала, «Ты, Чанбин, виноват!» — закричала она. Джисона обняла и с ним убежала, А Чанбин среди крошек, один, у окна. Он ест шоколад, заедая обиду, Но тут Минхо явилась — бывшая Джисона. «Как ты мог?» — завопила, устроила виду, Пощёчину дала средь людского закона. Джисон стоит, а Гульнара молчит, Минхо рыдает, Чанбин шоколад жуёт. Вот такая история — сладкий гранит, Где каждый свою шоколадку найдёт.

Шоколадная драма На фабрике шоколадной, средь сладких ароматов, Двое корейских парней за Гульнару дрались. Чанбин толстенький свалился в шоколад опрятно, Хан Джисон, худой, ударил — плиты разбились. Гульнара прибежала, увидела разгром, На Чанбина накричала: «Ты сломал товар!» И обнявшись с Хан Джисоном, ушла потом, А Чанбин в шоколаде сидел, как будто дар. Он заедал стресс горьким какао-молоком, Но тут Минхо на пути — бывшая Джисона. Устроила истерику, кричит: «Ты мне знаком! Как ты смел забыть меня, предатель у вокзала?» Минхо дала пощёчину, слёзы градом вниз, Джисон стоит безмолвно, не зная, что сказать. А Гульнара рядом смотрит — это каприз, Но в шоколадной драме не ей ли побеждать?

Сладкая месть Чанбин и Джисон — корейцев два, Толстяк и худой, за Гульнару в бой. Худой ударил — толстяк упал, Шоколад разбив головой. Гульнара пришла, на Чанбина кричит: «Ты сломал плитки! Ах ты, глупец!» Джисону улыбку дарит, и вдаль спешит, А Чанбин остался, один, наконец. Джисон среди крошек сидит и жуёт, Печаль заедая сладким куском. Но Минхо бывшая тут как придёт, Увидев их вместе, зальётся плачем и злом. «Как ты могла? Он мой!» — кричит, Пощёчина Джисону летит. Гульнара в сторонке стоит, молчит, А Джисон разбит и слегка подбит. Зачем ты, любовь, так жестока и зла, Ведешь через шоколад и скандал? Три сердца разбиты, одна лишь стена, Где Чанбин в шоколаде лежать устал.

Шоколадная драма На фабрике шоколадной, средь сладких плиток, Два музыканта сошлись в любовном пылу. Худой Джисон толстячка Чанбина сбил с ног, И тот упал, ломая шоколад на полу. Гульнара вбежала, увидя разгром, Ругала Чанбина за сладкий урон. А после с Джисоном ушла под руку, Оставив Чанбина в шоколадном плену. Джисон же, средь крошек, сидел и жевал, Стресс заедая горьким куском. Но тут Минхо, бывшая, их повстречала, И сразу залилась горьким плачем и злом. «Ты с Гульнарой?!» — крик, истерика, слёзы, Пощёчина звонко легла на щеке. Джисон замер, а Гульнара в шоке, И драма растаяла в шоколадной тоске.

Шоколадная драма На фабрике сладкой, где шоколад, Два музыканта за Гульнару горят. Чанбин и Хан Джисон, толстый и худой, Ссора вспыхнула вмиг, как огонь прямой. Джисон ударил, Чанбин упал, В плитки врезался, шоколад сломал. Гульнара в гневе: «Ты всё испортил!» И с Джисоном ушла, обнявшись, простила. А Чанбин сидит средь осколков сладких, Заедает стресс, в мыслях всё в загадках. Вдруг встречает Гульнару с Джисоном Минхо — Бывшая девушка, смотрит с укором. Истерика, крик, пощёчина звонкая, Джисон в шоке, Гульнара неловкая. Минхо уходит, оставив следы, А сломанный шоколад — лучший утешение беды.

Битва за сердце Гульнары Гульнара на фабрике — конфетная фея, Двое влюблённых — Чанбин и Джисон. Один толстячок, другой — похудее, Соперничество — как сладкий закон. Однажды Чанбин с Джисоном схлестнулись, Удар — и толстяк на плитках лежит. Шоколад разлетелся, куски улыбнулись, Гульнара в слезах: «Ты зачем раздавил?» Она обняла Джисона, ушла, А Чанбин среди крошек, как пёс, завывает. Он ест шоколад, заедая дела, А сердце от боли в груди замирает. Навстречу Минхо — бывшая Джисона, Глаза как огонь, истерика вмиг. Пощёчина — звук, как удар метронома, Она закричала: «Ты — мой, не привык!» Драма на сладком, любовь и разлука, Корейские страсти в фабричной пыли. Гульнара не ведает, что за наука Сердца разбивать на куски, как в пыли.

Шоколадная драма Гульнара на фабрике шоколадной Сияла улыбкой, как солнце в окне. Чанбин и Хан Джисон, парни из Кореи, Вздыхали по ней в тишине. Однажды вспыхнула ссора: Джисон ударил Чанбина в плечо. Толстяк упал на плитки, и скоро Шоколад разлетелся — ни горячо, ни горячо. Гульнара пришла на шум и тревогу, Увидела горький, разбитый продукт. Она отругала Чанбина строго, С Джисоном ушла, обнимая друга. А Хан сидел среди крошек, печальный, Заедал стресс шоколадным куском. Минхо — бывшая — в переулке случайно Их встретила в вечернем дымке. Истерика: крик и пощёчина Джисону, Слёзы, упрёки, разбитая страсть. Гульнара молчала, глядя в сторону, А шоколад продолжал пропадать.

Первый раз В подъезде пахло сыростью и травой, Илья затяжку сделал, замер на мгновенье. Потом с девчонкой, что была сама не свой, Он повторил чужое, без сомненья. Ему казалось — это взрослый шаг, И что теперь он круче всех во дворе. Но детство уходило, будто бы сквозняк, Оставив шрамы в детской, на заре.

Илюшина весна Илья по запаху тягучий дым вдыхал, Глаза покраснели, а в мыслях — кавардак. А после, в парке, на скамейке, он искал, Кого бы обмануть, чтоб стало всё не так. В четырнадцать он взрослым стать хотел, И тело юное спешило, не щадя. Он рано сел не в тот автобус, не в тот предел, Назад дороги нет, сгорела, как ладья.

Искры над пеплом Он был циничен, ты — горда, сильна, Но страсть обоих нас сожгла до тла. «Мне безразличен он», — твердила ты, Но рухнули все прежние мосты. Слова бросали, как в костер дрова, И пламя жгло до самого нутра. А нынче пепел стынет на ветру, Но память шепчет: «Было всё к добру».

Скарлетт и Ретт Он был циничен, ты — горда, сильна, Но страсть сжигала оба вас до дна. «Мне безразличен ты», — твердила ты, Но рухнули все прежние мосты.