Стихи про драму

Молитва перед выстрелом Прицел холодный, мир зажат в кольцо, В груди — не сердце, а свинцовый груз. Я не просила это лицо, Но кто-то должен взять на себя груз. Мне снится дом, где пахнет пирогами, Где мама ждет и муж обнимет плечи. Но я здесь, в грязи, с чужими берегами, И каждый день — как будто бесконечность. Стреляю метко — так учил отец, Он говорил: «Ты сильная, мой воин». Но он не знал, что выстрелов венец — Не слава, а покой в крови и гное. Я не хочу быть вечно начеку, Смотреть в прицел и видеть чью-то душу. Но я дала присягу и строку, И если надо — я прицел нарушу. Вот так живу — меж выстрелом и сном, Где каждый вдох — последний, как награда. И если я паду в бою потом, То пусть меня запомнят, как надо.

Исповедь снайперши В оптике мир застыл, как в янтаре, Дыхание задержав на полсекунды. Я здесь не по жестокой детской тьме, А чтоб не рухнули чужие судьбы. Мне говорят: «Ты женщина, должна Хранить очаг и улыбаться нежно». Но я смотрю в прицел, и мне видна Грань между светом и кромешной бездной. Вот он — в перекрестье, чужой солдат, Быть может, тоже чей-то муж и папа. На спуск нажать — и больше нет преград, Но станет ли земля от этого богата? Никто не знает, сколько по ночам Я просыпаюсь в липком, едком поте. Я не стреляю просто по очкам, Я защищаю тех, кто на работе. Моя война — не крики и не боль, А тишина, что давит на виски. Я снайпер, и моя святая роль — Беречь покой израильской тоски. Когда патрон ложится в патронник, Я шепчу: «Прости, но выбора нет». И каждый выстрел — как судьбы щелчок, Что гасит чей-то нерождённый свет.

В три часа ночи Звонок в дверь разорвал тишину. Подруга в слезах, на лице — вина. Блузка на ней, юбочка на бедре, Талия тонкая, вся при луне. «Дай воды», — прошептала, и я налил. Сели на диван, она заныла: «Знакомлюсь с парнем, он меня отшил, Третий раз уже, сил больше нет». «С целкой бегать надоело», — рыдает. Я обнял её, она прижимается. «Я для этого пришла», — говорит, Начинает раздевать, я в замешательстве. «Ты что, три часа ночи, очнись!» «Ты же друг, ты поймешь», — шепчет в тишь. «Нет, — говорю, — давай спать, успокойся». «Разве ты не этого хочешь?» — смеется. Ночь отступала, рассвет на подходе. Подруга уснула, уткнувшись в плечо. Я сидел и думал: «Вот так и живем, Кто-то ищет любовь, а кто-то — ещё».

Ночной разговор Ночь за окном, и тишина в квартире. Звонок в дверь — подруга на пороге. В блузке легкой, вся в слезах, в эфире Слов запутанных, сбивчивые строки. Маленькая грудь, талия — обхватом пальцев, Юбочка висит на бедрах, чуть дрожит. «Познакомилась с парнем, — шепчет, — знаешь, Он меня отшил, и сердце не болит?» «Это третий раз, — всхлипает, — так отшили, С целкой бегать мне уже надоело». Я обнял её: «Хватит, ты же в силе». Но она прижалась, вся зардела. Сели на диван, дал воды, молчанье. «Ты зачем пришла? Сейчас три ночи». «Я не знаю, — шепчет, — на прощанье Ты меня раздень, хочу я очень». «Ты что, с ума сошла?» — я отступил. «Разве ты не для того пришел?» — играет. В ее глазах и вызов, и бессилье. А за окном ночь тихо умирает.

Закипающая кровь Твои губы хранят остатки меда, И кровь моя закипает вновь. В твоих глазах — родная нежность, брод, Где я теряю разум и любовь. Всю душу истратила на тебя, Все слезы, все надежды без следа. Но Лизе ты сказал: "Не нравится...", А сам добряк, хоть с виду ерунда. Скажи, что со мной не так, ответь, Быть может, я не стою? Но поверь: Я потеряла всё, чтоб успеть Услышать твою дверь.

Мед на губах Остатки меда на твоих губах — Вот что я люблю, и это не обман. Кровь закипает, я тону в глазах, Где прячется родной мне океан. Душа истратила все слёзы и надежды, Всё отдала, чтоб ты со мною был. Но он твердил: «Мне Лиза не нужна», — Хотя в душе он искренне любил. Был груб снаружи, но внутри — другой, Я не дотягиваю до него? Скажи, что не так? Ответь, постой, Ведь сердце бьется лишь из-за него. Потеряла всё — не жаль ни капли, Раз ты со мной, и в этом смысл есть. Остатки меда — слаще, чем нектары, И я готова эту сладость несть.

Крик в ночи Она кричала: «Ты кто мне? Папа?» Он в ответ: «Молчи, тварь, спи». Ремень, носок, разбита лампа, Зиля в луже крови и сопли.

Ночная встреча Поздно ночью, очень поздно, Зиля думала — капец. Трахнул Зилю её отчим, А потом привязал к батарее — и всё, конец.

Карнавал теней За улыбкой прячу шрамы, Никому их не показываю. В этом карнавале драмы Я под маской замерзаю.

Перехват Я вёл игру, держал всё под контролем, Читал соперников, как открытую книгу. Но кто-то вдруг перехватил пароль мой, И я остался с пустотою в миг. Мои же ставки обратились против, Мой козырь стал моим же приговором. Игра, где был я королём, уходит в пропасть, А Джокер мой теперь смеётся хором.

Разбитое сердце Я доверил тебе то, что было дороже всего, Кольцо, что хранило тепло материнской руки. Ты украл его, даже не дрогнув, не бросив «прости», И теперь я иду по дороге к врагу, вопреки. Опустошённость — вот всё, что осталось внутри, Ни доверия, ни тепла, только холод и мрак. Каждый шаг приближает к тому, кому я не простил, И на этом пути я — никто, просто бродяга-дурак.

Сломанное доверие Я впервые открыл тебе душу, поверив в тепло, Ты забрал моё кольцо — и улыбка погасла. Этот вечер разбил меня, словно стекло, И в груди вместо сердца осталось лишь красное масло. Ты смеялся, а я задыхался от боли и тьмы, Каждый шаг мой теперь пролегает к порогу врага. Ни молитв, ни надежд, ни единой весны — Только пепел и кровь, что стекают с ножа.

Путь вражды Открыл ладонь — и подал кольцо, зная, что друг, А ты, улыбнувшись, забрал, превратившись в предателя. Теперь мои тропы ведут лишь на замкнутый круг, Где ждёт он — тот, кого выбрал я как неприятеля. Я пуст, я разбит, и в груди лишь остывшая зола, Твой смех до сих пор отдаётся в ушах, как проклятье. И ноша моя тяжела, и душа — не цела, Но дорога одна — к твоей двери, где ждёт распятье.

Преданный Я впервые рискнул доверять, но ты выбрал обман, Забрал моё кольцо, как трофей, и ушёл, насмехаясь. Мой мир рухнул в одно мгновенье, как этот туман, И теперь я бреду к той двери, где гнездится злость. Ты истоптал мою душу, как грязным сапогом, Оставив лишь пепел и боль, да глухую тоску. Дорога к врагу — это путь, что стал мне врагом, И я знаю: теперь я по ней никогда не вернусь к свету.

Микроскоп и дерзость Профессор, строгий и прямой, С морщинкой брезгливой у рта, Считал мальчишку лишь чумой, Чья дерзость слишком уж пуста. Но вот однажды, в тишине, Увидел он, как тот дрожит, Как прячет слёзы в глубине, И понял: кто-то был убит В его душе — и с этих пор Учёный руку протянул, Забыв про дерзостный укор, Он мальчика к себе прильнул.

Ледяная стена Он, в микроскоп глядя на мир, Терпеть не мог мальца-задиру. Тот дерзок был, как будто пир Устроил в тихом кабинете, вру. Но как-то раз, в вечерний час, Увидел он в глазах мальчишки Такую боль, что в тот же час Растаял лёд, и стали книжки Не нужным хламом — лишь мостом К душе, что прячет страх под маской. Учёный стал ему отцом, Согрев своим теплом и лаской.

Несносный ученик Он брезговал: мальчишка — сор, Ни знаний, ни манер приличных. Лишь дерзость, крик и вечный спор В чертах его, таких неличных. Но в час, когда упал тот с крыш И, плача, прятал ссадины под рукавом, Учёный вдруг подумал: «Тиш, Ведь он же просто… нелюбим. Потом Я стану тем, кто примет боль И не осудит за слова». — Так рухнула стена, и роль Отца он принял, как родства.

Признание Он видел в нём лишь сорняка, Что портит клумбу строгих правил. Мальчишка был наверняка Тем, кто покой его оставил. Но вечером, в библиотеке, Застыв над книгой, он застал Мальца в слезах — и навсегда Учёный сердце отдал. Теперь не брезгливость — тепло В груди, где прежде был лишь лёд. Им стало вместе хорошо: Учёный — тот, кто не уйдёт.

Ледовая война Вероны На льду кипит старинная вражда — Монтеки против Капулетти. Клюшки скрестились, искры, как всегда, Любой ценой, лишь бы победой встретить. Бросают шайбу, словно брошен вызов, Верона замирает в тишине. На скамьях штрафных — не хватает виз, Но в этом гневе кто-то нужен мне. Удар — и гол! Ликуют трибуны, Но кто-то шепчет: есть ли смысл в войне?

Шайба и месть Как в Вероне, но на льду, Сошлись Монтеки с Капулетти. Здесь не цветы, а клюшки в ходу, И шайба — как письмо в конверте. Удары — словно яд Лоренцо, Но вместо смерти — гол и свист. Игроки падают, как сено, А судья строг и речист. Так пусть же вражда не знает побед, В хоккее важнее талант и друзья. А кланы пусть делят бюджет, Но на льду — лишь игра, не семья.

Ледовая вражда На льду кипит Монтеки и Капулетти, Как два семейства в старой драме. Клюшки стучат, и шайба на примете, В их черно-белой, ледяной программе. Удары, толчки и силовые, Как будто Шекспир перенес на каток. Играют жестко, дерзко, молодые, И каждый бой — не на жизнь, а на срок. Но хоккей — это спорт, а не война, Здесь можно выиграть и проиграть. И пусть вражда семьям дана, Но на льду стоит лишь уважать.

Битва кланов на льду Монтекки в красном, Капулетти в синем, На льду сошлись, как Ромео с Джульеттой. Но вместо любви — борьба, и мы не стынем, Здесь каждый бросок — как дуэль с пистолетом. За воротами страсти, как в старом спектакле, Но вместо балкона — борта и стекло. Играют так, словно всё тут — не так ли, Враги по крови, но в спорте — светло. Пусть трибуны ревут, как толпа в театре, Но финал не трагичный — лишь счёт на табло. Вражда остаётся за дверью, на ватре, А на льду — хоккей, чистое ремесло.

Ледовое проклятие Вероны В Вероне лед не тает от вражды, Две трибуны — Монтеки и Капулетти. На льду столкнулись кланы, как всегда, И клюшки в хоккейной кружат мечети. Толпа ревет, сирена рвет эфир, Удары в борт, как выстрелы из пушек. Никто не помнит, кто начал этот пир, Но каждый гол — как новая война для душ их. Судья свистит, но страсти не унять, Семейный кодекс кровью здесь написан. А сверху снег идет, как благодать, Но лед под ним — вражды холодный клин.

Битва на льду Монтеки в синем, Капулетти в красном, На льду Вероны страсти рвутся в бой. За воротами — клан, семьей опасной, И каждый бросок — как вызов роковой. Удар клюкой, и судьи разнимают, Но в глазах горит семейная вражда. Трибуны воют, шайбы не хватает, И нервы — словно тонкая узда. Казалось бы — игра, а не побоище, Но кровь кипит, и честь не смыть со льда. И только лед молчит, как пепелище, Вбирая в шрамы прошлые года.