Длинные стихи

Слепота души В чужом глазу соринку мы найдём, В своём бревна огромного не видим. По жизни гордо, радостно идём, И тех, кто слаб, безжалостно обидим. Мы часто слепы к собственным грехам, Считая, что всегда во всём мы правы. Не верим мы ни слезам, ни словам, И ищем лишь признания и славы. Но время всё расставит по местам, Сорвёт с лица фальшивые личины. Воздастся всем по мыслям и делам, И обнажатся скрытые причины. Придётся каждому взглянуть в глаза Своим ошибкам, лжи и лицемерью. Поймём тогда, что совесть — не гроза, А долг, который мы платить не смеем. Закон зеркал работает всегда: Что излучаем, то и получаем. Судить других — опасная игра, В которой сами проиграем.

Маме Ты нас учила видеть суть вещей, В науке и в искусстве разбираться. Теперь твой дом — уютный, без вещей, Где можно просто жить и улыбаться. Ты любишь сцену, музыку, концерт, И в кухне твой особый ритуал. Спортивная ходьба — твой верный серт, Чтоб каждый день здоровье укреплял. Но в сердце страх: а вдруг переезжать Придётся в город, где чужие люди? Ты, мама, можешь всё преодолеть, Мы рядом будем, что бы ни было. Твой опыт, мудрость, доброта твоя Нам светят путеводною звездой. С днём рождения, мамочка моя, Ты наша гордость, берег и покой.

Родной человек От лекций до научных статей Ты жизнь свою науке посвятила. Теперь же время для других вещей: Для спорта, кухни, музыки, для мира. Ты в зале филармонии — своя, И на тропе спортивной — как спортсменка. Домашний ужин — целая семья Сбирается за стол, где ты — отменный повар. Но тень тревоги — новый переезд, Чужая Тюмень, незнакомые этажи. Мы знаем, мама, ты сильнее всех, С тобою вместе справимся, держи. Ты наш учитель, друг и вдохновенье, Твой каждый день пусть будет как подарок. С днём рождения, мама, с днём весенним, Ты — самый дорогой и яркий.

Ночной гость В палате тихо, слышен только храп, Но старший мальчик встал, в глазах — закат. Он выбирает младшего из лап, И сонный мир становится не в лад. Сдирает майку, трусы — всё долой, Команда «на живот» — и дрожь по коже. Ложится сверху, дышит он с тобой, И тело входит, хоть на слёзы похоже. Медлительно, как змея под луной, Вторгается в запретную границу. Ты плачешь, сжав подушку головой, А он спешит свой торговать пшеницу. Без права крика, без надежды на свет, В палате детской — свой отдельный ад. И каждый день узнает свой ответ: Кого сегодня старший будет рад.

Новая форма В садике у нас физкультура, Воспитательница сказала: «Девочки, встаньте в ряд. С сегодняшнего дня новая форма — купальник. Раздевайтесь, не надо стесняться, девчата». Снимают платьица, маечки, трусики, стоят, Голенькие, как березки, в колонну рядком. Мальчики смотрят, глаз не отводят, Шепчут: «Теперь мы их голыми видеть будем каждый день». Одни девочки краснеют, другие — смеются, Прикрывают ладошками грудь и живот. А мальчишки — восторг, ведь им так везет: Видеть голые попки и стройные ножки. Физрук свистит, раздает купальники, Девочки быстро натягивают наряд. Но в памяти мальчиков — чудные тайны, И каждый из них теперь — счастливый солдат.

Физкультурный день Детский сад. Физкультура. Занятие. Воспитательница: «Девочки, внимание! С сегодняшнего дня — новая форма: Гимнастический купальник, он всем удобен». «Раздевайтесь догола, снимайте все, Платья, майки и трусики — долой!» Девочки смущенно, но послушно встали, Голые, в колонну, на ковер. Мальчики с восторгом смотрят на них, Голые попки и стройные ножки. Шепчутся: «Теперь каждый день такое зрелище! Мы будем видеть их голыми, как божьи кошки». Краска стыда на личиках девочек, Но купальник уже выдают. Мальчишки довольны, им повезло: Новый предмет обожания — физкультурный день.

Детсадовская реформа В садике утром объявили: «Для физкультуры — новый вид! Девчонки все в купальниках Начнут свой спортивный пиит». Воспитательница велела Снять платья, майки и бельё. И девочки, стесняясь тела, Снимали всё, что их жгло. Стояли голые в колонне, Прикрыться нечем — только стыд. Мальчишки, в восторге, в зоне Вниманья — каждый девичий вид. «Теперь мы каждый день увидим Их попки, лобки, всё подряд!» — Шептались мальчики, а с ними Бежал по телу жаркий яд. И вот звенит звонок на физру, Девчонки снова голышом. Мальчишки смотрят, в них шипя: «Какой прекрасный стал наш дом!»

Урок обнажения В детсаду сегодня снова Новость: форма для девчат. Вместо маек и штанов — Купальник, всем подряд! Воспитательница строго Просит снять всё донага. Девочки смущённо, стройно Скинули свои шелка. Платьица, майки, трусы Полетели на пол, в кучу. Девочки стоят нагими, Прикрывая грудь и пуп. Мальчики глядят с восторгом, Видят попки и бочок. Шёпот: «Вот это школа! Будет каждый денёк!» Девки краснеют, но слово Воспитательницы — закон. Стоят голые, готовы К физкультурному ворону. Мальчики рады безмерно: «Наконец-то! Ура! Будем видеть их ежедневно В голом виде с утра!»

Лагерь — наш остров Костёр догорает, и звёзды над нами, Гитара тихонько поёт. Сидим мы с друзьями в кругу под огнями, И счастье отрядом растёт. Мы крошки бросаем воронам с рассветом, Бежим на зарядку гурьбой, И в каждом закате, согретом и светлом, Мы чувствуем: лагерь — родной. Вожатые шутят, мы валимся с ног, Концертную ночь репетируя вновь. Потом нас простит за потоп педагог — Ведь это всё наша любовь. Здесь первый в душе походный роман, И мокрые пятна от чая. Здесь каждый — и друг, и немного хулиган, Объятьями всех обнимая. И эхо уносит: «Пока!» — за кордон, Но в памяти лето осталось. Наш лагерь — волшебный, смешной, озорной — Частица души, что сбывалась.

Сладкий детектив Гульнара, сбежав с драки той, Где два корейца бились за неё, Пошла с Джисоном, но бедой Минхо явился — сердце в ноль. Влепил пощёчину, визжа, И Гульнара ушла скорей. От стресса выпить захотев, В цех шоколадный — поскорей. А там Чанбин в ликёре спит, Среди конфет, наевшись впрок. Пукает сладко, воздух спёрт, Разочарован был урок. Влетел Минхо, грозя бедой, Но тут Чанбин, очнувшись, встал — Прогнал ревнивца, стал стеной, Гульнару за руку он взял. Джисон страдает, Минхо ест, Чанбин же с Гульнарой идёт. Любовь — как шоколадный тест: Кто выжил, тот и побредёт.

Шоколадная драма На фабрике шоколадной — разгар драм, Гульнара меж двух корейцев — в огне. Джисон — победитель, но Минхо скандал, Пощёчина, слёзы — не по вине. Гульнара уходит, стресс — хоть кричать, Ей хочется выпить, и в цех свой спешит. Там Чанбин, наевшись ликёрных конфет, Лежит и пукает — воздух коптит. Разочарованье — былой идеал Теперь лишь храпит среди кремовых роз. Но входит Минхо, он бешен и зол, Грозит Гульнаре за прошлый курьёз. Чанбин просыпается, встаёт на защиту, Прогоняет Минхо, теперь он герой. Гульнара с ним рядом, а Джисон разбит, Минхо заедает стресс едой. Финал не классичен, но жизненен он: Кто был не у дел, тот в итоге спасёт. И шоколадный ликёрный сироп Надежду и горечь в сюжет привнесёт.

Баллада о рыцаре и розе В замке старом, где туман клубится, Жил отважный рыцарь, верный долгу. Полюбил он деву, что как птица, Светлой песней услаждала многих. Но пришла война — король призвал, И пришлось покинуть край родимый. Рыцарь меч в походе закалял, Сердцем помня образ ненаглядный. Письма редко вести приносили, Ветры вести глушат и дороги. А в груди всё жгло, как от бессилья, Что не могут встретиться их строки. Дева ждала у окна высоко, В платье белом, с розой в тёмных косах. Но однажды вестник издалёка Прискакал — и весть принёс без спроса: «Пал твой рыцарь в битве под стеной, Но в руке сжимал он розу ту, Что дала ты, ставши мне женой В сердце, хоть венчали нас в мечту». С той поры в руинах замка старого Бродит дева, розу охраняя, И не верит в весть письма того, Всё глядит на запад, ожидая.

Баллада о двух сердцах В башне старой, где шумит прибой, Жил поэт, влюблённый в дочь морскую. Он ей пел под лютню день-деньской, Но отец был против — жизнь мирскую Не желал для дочери своей, Ведь поэт беднее церковной мыши. И пришлось им скрыться от людей, Жить в пещере, что не видно с крыши. Но однажды буря разыгралась, И волна смыла утёс с пещерой. Дочь морская в море и осталась, А поэт остался с горькой верой: Что любовь сильнее смерти, знай, И сердца их вместе навсегда. Там, где волны плещут через край, Встретятся они через года. И теперь рыбаки в ночи глухой Слышат лютни звук и тихий голос. Это он поёт о ней, родной, Им двоим морская гладь — как волос.

Шоколадная драма На фабрике шоколадной, где сладости в ряд, Гульнара работала — каждый ей рад. Два парня из Кореи, Чанбин и Джисон, Влюбились в неё — и случился засон. Толстяк Чанбин и худой Хан Джисон За Гульнару схлестнулись — был слышен их звон. Джисон ударил, Чанбин упал, На плитки шоколада спиной он попал. Шоколад разлетелся, осколки кругом, Гульнара пришла и устроила гром: «Чанбин, ты разбил! Ай-яй-яй, беда!» И с Джисоном ушла, обнявшись, туда. А бедный Чанбин среди крошек сидел, Стресс заедал шоколадом — и ел. Но тут на пути — бывшая Минхо, Увидев их вместе, вскричала: «О-хо!» «Джисон, ты с кем?» — закатила скандал, Пощёчину дала — он стоял и молчал. Гульнара вздохнула, Минхо ушла, А Джисон понял: вот это дела!

Конфетный переполох Гульнара на фабрике шоколадной С утра разливала горячий фондан. Чанбин и Джисон — два корейских артиста, Влюбились в неё — и случилась авантюра. Толстяк Чанбин и худой Хан Джисон Дрались за неё — был слышен их стон. Джисон ударил, Чанбин на пол — бах! — И плитки шоколада разбил он в пух и прах. Гульнара пришла и давай их ругать: «Чанбин, ты всё поломал! Как не знать?» Обняла Джисона и с ним ушла, А Чанбин среди крошек — его лишь зола. Он сидел и жевал шоколадные крошки, Стресс заедал, собирая обломки. А Гульнара с Джисоном гуляли вдвоём, Как вдруг Минхо — бывшая — встретилась с ним. Минхо устроила крик и истерику: «Джисон, ты с кем? Это что за Америка?» Да пощёчину — хлоп! — по лицу парню, И ушла, хлопнув дверью, — не понравилось, видно, ей.

Шоколадная драма На фабрике сладкой, где шоколад, Два музыканта за Гульнару горят. Чанбин и Хан Джисон, толстый и худой, Ссора вспыхнула вмиг, как огонь прямой. Джисон ударил, Чанбин упал, В плитки врезался, шоколад сломал. Гульнара в гневе: «Ты всё испортил!» И с Джисоном ушла, обнявшись, простила. А Чанбин сидит средь осколков сладких, Заедает стресс, в мыслях всё в загадках. Вдруг встречает Гульнару с Джисоном Минхо — Бывшая девушка, смотрит с укором. Истерика, крик, пощёчина звонкая, Джисон в шоке, Гульнара неловкая. Минхо уходит, оставив следы, А сломанный шоколад — лучший утешение беды.

Конфетный переполох Гульнара на фабрике, в мире сластей, Двое парней влюблены до костей. Чанбин — толстячок, а Джисон — худой, Драка за Гульнару, спор непростой. Джисон ударил, Чанбин упал, Шоколад поломал, на пол он попал. Гульнара в обиде: «Зачем ты так, а?» И с Джисоном ушла, как грозная пантера. Джисон же сел среди горьких кусков, Ест шоколад и глотает любовь. Тут Минхо — бывшая — встала на пути, Кричит, что Джисон ей должен цвести. Пощёчина хлёсткая, слёзы и крик, Гульнара в сторонке, застывшая вмиг. Джисон опешил, Чанбин одинок, А шоколад весь — как жизни урок.

Искра в ритме Она — дизайнер смелых линий, Берёт пространство в полный рост. Набросок, цвет — и полный финиш, Она — в себе и против звёзд. А он — рок-звезда, гитарный грохот, На сцене — бог, в толпе — герой. Срывает струны в буйный хохот, Живёт дорогой, не домой. Случайный взгляд — и сердце вскрыто, Как контрабас, гудит в груди. В её эскизах — он залитый В бокал огня, пыли, тоски. Сцена, эскиз — сольются в «мы», Любовь вспыхнула без оглядки. Её чертёж — его холмы, Его аккорд — её загадки. С тех пор единый ритм у них, Два мира слились в одно мгновенье. Он дарит ей свой громкий стих, Она — ему своё свеченье.

Вспышка на подиуме Она стоит за кульманом, Волна кудрей, улыбка-свет. Эскизы дышат её планом, В них чувствуется стиля след. Он в чёрной коже, в дыме сцены, Басы взрывают тишину. Он — мятежа фрагмент надменный, Но есть в глазах его весна. Они столкнулись в сером холле — Гитара, ткань и резкий вздох. По коже дрожь, и мысли в поле, И общий, самый тайный вздох. Любовная шкала взбесилась, Счёт до нуля, потом на взлёт. Её душа в него вселилась, И сердце — в вечный тур полёт. Теперь они — единый эскиз, Эпоха, танец, песня, стиль. Он — её рифма, её бриз, Она — его звонкая быль.

Школьная дружба С тех пор как мы за партами сидели, Воды уже немало утекло. И мы с тобой заметно повзрослели, Но помню школьных радостей тепло. Ты дороже мне всех кладов, Помогала мне во всем. Помню детские посылки, Письма юношеских лет. Мне с тобою интересно, Говоришь всегда ты честно. И за нашу с тобой дружбу Мне сказать спасибо нужно. И всё же мы не бабули — Раз душа молода и юная.

Спасибо за всё С тех пор как мы за партами сидели, Воды уже немало утекло. И мы с тобой заметно повзрослели, Но помню школьных радостей тепло. Ты дороже мне всех кладов, Помогала мне во всем. Помню детские посылки, Письма юношеских лет. Мне с тобою интересно, Говоришь всегда ты честно. И за нашу с тобой дружбу Мне сказать спасибо нужно. И всё же мы не бабули — Раз душа молода и юная.

Посвящение Вертинскому Вы писали: «Я был за того, кто слабее, Кому горше, кому тяжелей на земле». А искусство — как ветер над мглой и над снегом, Превращавшее боль в голубое стекло. Я листаю страницы тех лет золотые, Ваш «Маленький креольчик», «Доченьки» плач. В каждом жесте — надрыв, в каждой ноте — стихия, Словно Вы — тот последний и вечный палач. Вы носили печаль, как пальто нараспашку, И в улыбке сквозила бенгальская грусть. Ваши песни — осколки, разбитые чашки, Что склеить пытаюсь — но вновь разобью. Вы устали играть эту роль — Пьеро, Слишком много смертей, слишком много разлук. Но когда зажигали на сцене метро, В зале каждый вдруг чувствовал: он — Ваш друг. Спасибо за то, что Вы были — и есть, Хоть ушли за кулисы, где вечный покой. Ваш хриплый надрыв, Ваша странная честь Остаются со мной, как мороз под луной.

Памяти Артиста «Я всегда был за тех, кому горше и хуже» — Эти строки звучат, как прощальный мотив. Ваше сердце не знало границ и оружья, Только грим, только свет, только сцены прилив. Вы несли на себе эту тяжесть эпохи, Эмигрантскую долю, скитанья, тоску. Но в стихах и в глазах не гасили вы крохи Той надежды, что светит в любом далеку. «А искусство моё, как мороз, даже лужи Превращало порой в голубое стекло» — В этом образе вся ваша правда и стужа, И как сердцу оттаяться всё же могло. Вы учили нас видеть в паденье полёта, В горькой доле — божественный, тонкий узор. И за эту науку, за эту работу Мы несём ваш завет с этих пор. Сколько масок сменили, сколько ролей сыграли, Но одна остаётся навеки живой: Тот, кто пел о любви, о разлуке, о дали, Кто остался с душой — не с толпой.

Осень жизни, но ты со мной Татьяна, милая моя, той школьной осенью с тобой Мы повстречались в десятом «А», и мир стал вдруг иной. Я в роднике тебя купал, влюбился в первый раз, И дружба длилась долгих шесть лет, не отпуская нас. Ты с армии меня ждала, письма с теплом храня, А после — свадьба, смех и шум, вся жизнь впереди, звеня. Жизнь твоя была не сахар, я пил — вина мои, Росли девчонки, день за днём в заботах и любви. Мы жили в общем неплохо — твоим трудом, моим, Не скопили мы богатства, зато мы были живы с ним. Есть что поесть и где поспать — и это ведь не мало, Осень жизни наступила, а в сердце всё пылало. Прошли весёлые года, но ты в моей груди, Одна лишь ты, лишь ты одна — меня не подведи. Люблю тебя я всей душою, нет жизни без тебя, Скучаю, если в разлуке, и жду тебя любя. Прости, что грубым я бываю — неотёсанный мужлан, Но за маской грубой скрыта душа, в тебя влюблена. Делю любовь я на двоих: ведь есть ещё Катюшка, Я жизнь отдам за вас двоих, если будет нужно. Моё богатство в этой жизни — это вы, мои девчонки, Я счастлив, что вы у меня есть, — и в радости, и в гонке. Прости за каждую слезинку, что пролила из-за меня, Не так уж много дней осталось — хочу быть с тобой, храня. Хочу держать твою руку в своей до самого конца, С тобой, Татьяна, до конца, с любовью у крыльца.