Стихи про драму

Шайба и месть Как в Вероне, но на льду, Сошлись Монтеки с Капулетти. Здесь не цветы, а клюшки в ходу, И шайба — как письмо в конверте. Удары — словно яд Лоренцо, Но вместо смерти — гол и свист. Игроки падают, как сено, А судья строг и речист. Так пусть же вражда не знает побед, В хоккее важнее талант и друзья. А кланы пусть делят бюджет, Но на льду — лишь игра, не семья.

Битва кланов на льду Монтекки в красном, Капулетти в синем, На льду сошлись, как Ромео с Джульеттой. Но вместо любви — борьба, и мы не стынем, Здесь каждый бросок — как дуэль с пистолетом. За воротами страсти, как в старом спектакле, Но вместо балкона — борта и стекло. Играют так, словно всё тут — не так ли, Враги по крови, но в спорте — светло. Пусть трибуны ревут, как толпа в театре, Но финал не трагичный — лишь счёт на табло. Вражда остаётся за дверью, на ватре, А на льду — хоккей, чистое ремесло.

Ледовая вражда На льду кипит Монтеки и Капулетти, Как два семейства в старой драме. Клюшки стучат, и шайба на примете, В их черно-белой, ледяной программе. Удары, толчки и силовые, Как будто Шекспир перенес на каток. Играют жестко, дерзко, молодые, И каждый бой — не на жизнь, а на срок. Но хоккей — это спорт, а не война, Здесь можно выиграть и проиграть. И пусть вражда семьям дана, Но на льду стоит лишь уважать.

Шайба вражды На льду — не просто матч, а поле брани, Монтеки против Капулетти вновь. Семейный герб на форме, словно рана, И в каждой схватке плещется любовь. Борта гудят от яростных столкновений, Сиренный вой взрывает тишину. И нет конца проклятию поколений, Что лед расколят в звонкую весну. Но кто-то в ложе прячет взгляд печальный, Узнав в игроке черты родных черт. Вражда — не шайба, ей не взять финальный, Пока живет в сердцах старинный спорт.

Битва на льду Монтеки в синем, Капулетти в красном, На льду Вероны страсти рвутся в бой. За воротами — клан, семьей опасной, И каждый бросок — как вызов роковой. Удар клюкой, и судьи разнимают, Но в глазах горит семейная вражда. Трибуны воют, шайбы не хватает, И нервы — словно тонкая узда. Казалось бы — игра, а не побоище, Но кровь кипит, и честь не смыть со льда. И только лед молчит, как пепелище, Вбирая в шрамы прошлые года.

Ледовое проклятие Вероны В Вероне лед не тает от вражды, Две трибуны — Монтеки и Капулетти. На льду столкнулись кланы, как всегда, И клюшки в хоккейной кружат мечети. Толпа ревет, сирена рвет эфир, Удары в борт, как выстрелы из пушек. Никто не помнит, кто начал этот пир, Но каждый гол — как новая война для душ их. Судья свистит, но страсти не унять, Семейный кодекс кровью здесь написан. А сверху снег идет, как благодать, Но лед под ним — вражды холодный клин.

Семейный скандал В две тысячи девятнадцатом году Наташка бабушку обидела одну. За что — не знаю, только вот: Поколотила — и пошёл отсчёт.

Горький случай Наташка в девятнадцатом году Бабушку одну поколотила. О чём молчат — я не пойму, Но боль в семье той не забыла.

Тот год В две тысячи девятнадцатом году Случилось то, что я не позабуду: Наташка бабушку одну поколотила, И тишина всё это поглотила.

Семейная драма Наташка в девятнадцатом году Бабушку одну поколотила. С тех пор в семье как на беду — Ни мира нет, ни прежней силы.

Тяжёлый год В две тысячи девятнадцатом году Наташка совершила зло: одну Бабушку свою поколотила. С тех пор в душе — лишь пустота и стыла.

Разбитая семья Наташка в девятнадцатом году Бабушку одну поколотила. С тех пор в семье — как в аду, И боль ту не забыла.

Семейная драма В две тысячи девятнадцатом году Наташка бабушку обидела одну. С тех пор в семье не ладится беда, И внучка та раскается, когда?

Размолвка В две тысячи девятнадцатом году Случилась драма: бабушка в дому От внучки пострадала. Вот беда — Наташка натворила, да, тогда.

После драки Наташка соседку избила вчера, Синяк под глазом, разбита губа. Соседи шепчутся: «Вот это дела!» А Наташка одна, как всегда, неправа.

Разборки Наташка соседку избила вчера, Теперь не до чая, не до добра. Милиция едет, соседи галдят, А Наташка всё хмурит свой грозный взгляд.

Соседский скандал Наташка соседку избила вчера, Скандал на весь дом, крики, шум до утра. Теперь участковый стучится в квартиру, А Наташка твердит: «Я за правду, не за корысть».

Игровая драма Забыла пароль, и теперь тишина, Аккаунт закрыт, не войти никогда. Сколько усилий, ночей без сна, Память подводит — одна лишь беда.

Омут Ах эти глаза напротив и губы — Омут, в котором я тону. Твои слова до жути грубы, Но я всё равно не кану. В них столько света и столько тьмы, Что разум мой теряет нить. Мы не нужны друг другу, мы — Два берега, что не слить.

Лагерная баня В летнем лагере баня, пар валит клубами, Старшие мальчишки моют малышей. Особый способ помывки — завет между друзьями, Но что-то в этом мытье до жути странно, ей-ей. Прикрыв глаза и спины мыля вдруг руками, Они проникают туда, где грязь не завелась. Малыш не понимает — он просто смотрит с мольбой, А старший ухмыляется: «Не бойся, это связь». И каждый день под видом заботы и чистоты, Происходит то, о чём молчат стены вокруг. Нарушенные души, разбитые мечты, И лагерь становится не детством, а адом для мук. Теперь я знаю правду, она как горький дым, Что оставляет пепел на детских нежных снах. Но боже, как же страшно быть крохой молодым, Когда в руках чужих твой мир — всего лишь прах.

Безумный путь Мир трещит, ломаясь с хрустом Под ботинком их стальным! Этот путь ведет к безумству, Не вернуться нам домой.

Секрет спальни Тихий час, все детки спят, Только воспитатель в ряд С сыном шепчет у дверей, Уходя: «Смотри, не бей!» Сын в спальню: «Всем вставать! Стройся!» — начал он вещать. Дети в трусиках стоят, Маечки на них торчат. Дима — самый лучший мальчик, Сын берёт его за пальчик: «Выйдем, дело есть ко мне», — Дима следует во тьме. Оля тихо вслед за ними, В щёлку смотрит: «Что же с ними?» Дима голый перед ним, Сын велит: «Нагнись, прими Пальцы в попку, раздвигай, Я введу свой член — давай!» Медленно вставляет он — Детский сон — как страшный сон.

Колхозная драма Павсикакий Кривохуев влюблён, Мефодий — в доярку, и он смущён. Акакий-вор, по кличке Жабодав, В унитазе утоп, всех зарезав.

Строгий урок Мальчик грустный пришёл из школы, В ранце двойка лежит, как свинец. Папа строгий спросил: «Ты весёлый? Или совесть грызёт, наконец?» «Я заслужил наказанье, папа», — Сын ответил, глотая слезу. «Раздевайся, — отец сказал, — дабы Я урок преподал по уму». Сын разделся до нитки, как лист, Перед взором отца предстоя. «Подойди и на стол наклонись, Пальцем в попу себе указуя». Мальчик сделал всё, как велено было, Вазелин остудил горячо. «Ты готов?» — и приставил со силой Член к анусу, словно ключом. «Да, папочка, бей, накажи», — Прошептал он, в слезах утопая. И отец, без пощады, во тьме Наказал, душу в сыне ломая.