Стихи о социальной драме

Пушкинская жесть В Пушкине нашли коробку с крысами — Без глаз, без лапок, лежат в ряд. Кто-то решил поиграть в высший класс, мол, Словно пришельцы с Нибиру творят. Звери молчат, не пищат, не кусают, Только шерсть свалялась в кровавый комок. Полиция ищет того, кто, зная, Что это жестоко, всё сделать смог. Наверное, думал: «Они же — не люди, Можно над ними безнаказанно злить». Только закон разбудить не забудет, Чтобы такого за решётку закрыть. В мире и так слишком много насилья, Против животных — отдельный пунктик. Пусть этот кто-то получит по рылу, Чтоб не мутил больше жуткий артикль. Мы не пришельцы, мы просто — люди, Должны заботиться, а не терзать. Пусть эта жесть никому не прибудет, Будем друг друга и братьев спасать.

Нибиру в Пушкине В городе Пушкине — странный случай: Крысы в коробке, без глаз и лап. Кто-то их мучил, жестоко, могуче, Словно с Нибиру пришельцев отряд. Местные жители в шоке и гневе, Полиция ищет следы по земле. Кто же такое устроил, на деле? Версий немало: и зло, и во зле. Может, подростки, что скуки ради Решили над слабыми власть показать? Или маньяк, что в халате, как дядя, Любит живых в мертвецов превращать? Как бы то ни было, факт налицо: Крысы — без глаз, без лап, без хвостов. Тот, кто так сделал, получит кольцо В виде наручников — без лишних слов. Пусть этот случай нас всех научит: Нельзя причинять никому боль и страх. Даже для тех, кто без глаза и ручек, Жизнь — это дар, а не просто прах.

Общажный круг По коридорам общежитий бреду, Где пахнет кислым потом и бедой. Желудок сводит, я уже пятый день не ем, И каждый шаг мне кажется бедой. Из-за дверей доносится хриплый мат, Там пьют, втыкают, тянут порошок. Здесь каждый день — как будто бы расплат За то, что жизнь зашла не в тот мешок. В углу на кухне кто-то спит лицом в стол, Напротив бабка крестит пустоту. Я прохожу, как будто бы осёл, Ищу хоть кроху, но не нахожу. Они грызутся за бутылку и за шприц, А я завидую — у них есть хоть зачем. У меня только пустота внутри, И этот вечный, бесконечный плен. Я выйду в ночь, под фонари, под дождь, Мне всё равно — я не боюсь конца. Ведь если ты уже который день не жрёшь, То даже смерть — не стоит и лица.

Голодный круг Я пятый день не ем — желудок сжался в ком, Иду по общежитию, где каждый третий — бомж. Из комнат — запах перегара и тоски, Здесь люди как в аду, без всякой чепухи. Вот дядька в синем майке, с трясущейся рукой, Он просит мелочь, но я сам как неживой. Соседка-наркоманка втыкает в вену яд, Ей плевать на мир, и мне плевать, я рад. Они ворчат, что жизнь — сплошной обман, Что водка кончилась, и нету денег на дурман. А я молчу, стою у стенки, как стена, Во мне такая же, как у них, пустота. Здесь каждый день похож на серый, грязный снег, Из окон не пробиться тусклый свет. И я ищу, куда бы лечь, в какой угол, Чтоб не мешать, и чтоб забыть про голод. Но нет угла — везде чужие, злые рты, Они шипят: «Иди отсюда, ты не ты». Я выхожу в подъезд, сажусь на ступени, И жду, когда закончатся все дни. Я жду, когда уйдет последний стыд, Когда внутри огонь совсем застыл. Быть может, завтра кто-то приютит, Но кто ж захочет, если я не мил?

Скиталец Голодный, злой, в поту и пыли, Я брожу по общагам, где люди забыли, Что значит тепло и уютный ночлег, Где каждый — потерянный, пьяный человек. Вонь перегара, сырой коридор, Кто-то бормочет, как будто укор, Взгляд мутный, пустая бутылка в руке, И шприц на полу в дальнем уголке. Просят закурить, но нет ни гроша, В карманах лишь ветер гуляет, шурша. Я сам как призрак, безликий и злой, Сжимаю в руке ключ от двери чужой. Кровать продавлена, грязный матрас, Сосед с перегаром — не в первый уж раз. Он плачет о жизни, о том, что прошло, А за стеной кто-то грызет решето. Я выйду на лестницу, сяду в углу, Сжимая в ладони пустую иглу. Здесь каждый — изгой, здесь каждый — на дне, И нет уже сил подниматься ко мне. Безысходность сдавила горло петлей, Я стал лишь тенью, пустой и больной. Ни хлеба, ни света, ни капли тепла, И жизнь, как проклятие, мимо прошла.

На дне Третий день без еды, только дым сигарет, Я брожу по общагам, где выхода нет. Здесь воняет мочой и дешевым вином, И каждый считает себя здесь царём. Дядька в тельняшке, с бутылкой в руке, Матерится на жизнь, что течёт вдалеке. Рядом девчонка, худая, как тень, В глазах — пустота, и не видно в них день. Кто-то колется, кто-то глотает порошок, Здесь каждый свой крест волочит, как мешок. Я прошусь на ночлег, но в ответ — тишина, Или пьяный удар, и опять я без дна. В коридоре разбита лампочка, тьма, Стены в трещинах, словно сама тюрьма. Я сажусь на пол, прижимаюсь к стене, И кажется, что я уже не во сне. Нет ни сил, ни надежды, ни капли тепла, Только голод и боль, что свела до нуля. Я прошу хоть кусок, но никто не даёт, Здесь каждый свой крест, каждый сам идёт вброд. Безысходность, как сажа, осела внутри, Я смотрю на иглу и на мир изнутри. Может, хватит? Уйти, раствориться во мгле? Но кто-то вдали шепчет: «Живи на земле».

День рождения Димы Сегодня мальчику Диме восемь лет, Но радости в сердце, увы, уже нет. В детдоме свой праздник — не шутка, не смех: Сегодня придёт «поздравлять» его старший ковчег. Дима стоит, проглатывая слезу, Снимает штанишки в пустую грозу. Вазелин на ладошке — холодный и склизкий, И стол ожидает, как жертвенник низкий. Он гнётся, сжимаясь под тяжестью слов, Что «поздравленья» — из страха оков. Восемь лет — только цифра на сером листке, А счастье — в далёком, нездешнем мирке. Но где-то внутри, в глубине детских глаз, Теплится надежда, что выпадет шанс Узнать, что такое любовь и тепло, Чтоб сердце от счастья, как птица, влекло. А пока только слёзы да вазелин на столе, И «поздравители» входят во тьме. Но помни, Дима: ты — свет, ты — звезда, И мир не кончается здесь, никогда.

Поздравление Дима сегодня не ждёт торта — Лишь старших шаги у дверей. Ему исполняется восемь, Но слёзы текут всё быстрей. Разделся — трусы на пол бросил, Вазелин в кулаке затаил. Он знает: сейчас будут гости, И каждый — как острый кинжал. На стол он ложится, сгибаясь, Дрожат худенькие плечи. «Поздравят» — и вновь, задыхаясь, Он выйдет из этой встречи. Но мальчик — не вещь, не игрушка, Он — жизнь, что должна расцвести. Пусть слёзы и боль — по заслугам, Но верю: он сможет уйти. Наступит когда-то день ясный, И Дима забудет тот страх. А пока — лишь момент безобразный В чужих, равнодушных руках.

День рождения Сегодня мальчику исполнилось восемь, Но радости нет, только горечь и дрожь. В детдоме не празднуют — просят принести, И Дима готовится к страшной «посте». Он снимает рубашку, дрожат пальцы рук, Слёзы катятся градом, стирая испуг. Вазелин холодком прожигает ладонь, А в горле — комок и застывшая боль. Он в трусах перед зеркалом — мальчик-солдат, Только битва иная: накрыть этот «сад». Старшики уже близко, их шаги слышны, Дима гонит виденья проклятой войны. Он ложится на стол, как на жертвенный камень, Закрывает глаза, замирает, как пламень. Лишь надежда теплится: может, пройдёт, Но дверь открывается — и ад настаёт.

Восемь лет Восемь лет — невеликая дата, Только Диме не светит торжеств. Вместо торта и шумного брата — Липкий страх и удушливый трепет. Он разделся, как велено, молча, На коленях — дрожание рук. Вазелин на ладонях — как помощь, Чтобы легче стерпеть этот звук. Звук шагов по коридору глухому, Смех и грубые, злые слова. Дима сжался, готовый к былому, Всё внутри замертво, едва… Восемь лет — время слёз и смирения, Вместо детства — сплошная беда. Кто-то скажет: «Всё к лучшему, Дима», — Но не знает, как падает звезда.

Майская ночь Майская ночь, аромат и тепло, Ты бежала легко по росе. Вдруг из подъезда — четыре стекла, Грубые руки и крики в шоссе. Тихий квартал, ни фонарь, ни звезда, Только асфальт и разбитый фонарь. Сил не осталось, в глазах — пустота, В луже лежишь ты, как сломанный трость.

Бег в темноте Ты бежала по майской траве, Ветер в лицо, тишина и покой. Четверо вышли — и свет в голове Погас, как свеча под чужой рукой. Грязные руки, проклятый смех, Сил не осталось — ни крикнуть, ни встать. Бросили тело, как ненужный мех, И ушли, не спеша, догулять.

Ночь без свидетелей Майская ночь — тишина и цветы, Ты — силуэт среди тёплых аллей. Четверо вышли из темноты, Словно звери из чёрных щелей. Всё, что случилось — не скажут уста, Только синяки на запястьях — печать. Бросили в грязь, и ушла красота, Нечем дышать, и не хочется встать.

Разбитая весна Май, тепло, ты бежала легко, Вдруг — четверо, пьяный угар. Крик затерялся где-то далеко, Словно в болоте — последний удар. Грязный асфальт, разорванный плащ, В луже — осколки разбитой луны. Ты не поднимешься — больше не плачь, Тени ушли, оставив следы.