Стихи про безысходность

Без зелья Надо мне огня и дыма, зелья подлого, Мне не поможет — я пытался и не раз. Пойму ли я, что нет лекарства никакого, Чтоб душу вылечить, не мучаясь сейчас?

Стражи тьмы Тёмные рыцари, что в бездну глядят, Их доспехи покрыты ржавой кровью. Они не спят, они не простят, Их сердца полны лишь болью. В руинах замка, где ветер поёт, Они всё ждут, когда придёт рассвет. Но света нет, и время не ждёт, И в мире тьмы им места нет.

Воины тьмы Из тьмы рождённые, во тьме живут, Не знают жалости, не ждут наград. Они по тропам мрачным путь ведут, Их взгляд — как ледяной закат. Никто не слышит их шагов в тиши, Они безмолвны, словно серый град. В их мире нет ни света, ни души, Лишь тишина и вечный мрак подряд.

Волчий вой Поздно... поздно... Зиля воет на луну. Отчим спит, наевшись борща, А она привязана к одному...

Последний круг Коридор как кишка, лампы тусклый свет, В каждой комнате — свой личный ад. Я без сна, я как тень, мне спасенья нет, Здесь все души тихонько горят.

Общажный крест Без сна, без сил, в грязи и табака, Среди чужих, забытых, полупьяных. Здесь каждый день — как вечность у виска, В аду, где нет ни близких, ни румяных.

Живой мертвец Глаза в пол, в висках стучит бессонница, Вокруг — тела, что спят или не спят. Здесь время, словно ржавая заслонка, И души в этих стенах не скорбят.

Ночной приют В промозглых коридорах вечный смрад, Здесь души гаснут, как в золе огни. Без сна бреду — который день подряд, В аду, где все друг другу лишь сродни.

Общажный ад Коридоры гниют, стены в плесени стен, Здесь каждый спасается в омуте дна. Без сна третьи сутки, тоска без имен, И жизнь, как пустая, глухая стена.

Голодный круг Я пятый день не ем — желудок сжался в ком, Иду по общежитию, где каждый третий — бомж. Из комнат — запах перегара и тоски, Здесь люди как в аду, без всякой чепухи. Вот дядька в синем майке, с трясущейся рукой, Он просит мелочь, но я сам как неживой. Соседка-наркоманка втыкает в вену яд, Ей плевать на мир, и мне плевать, я рад. Они ворчат, что жизнь — сплошной обман, Что водка кончилась, и нету денег на дурман. А я молчу, стою у стенки, как стена, Во мне такая же, как у них, пустота. Здесь каждый день похож на серый, грязный снег, Из окон не пробиться тусклый свет. И я ищу, куда бы лечь, в какой угол, Чтоб не мешать, и чтоб забыть про голод. Но нет угла — везде чужие, злые рты, Они шипят: «Иди отсюда, ты не ты». Я выхожу в подъезд, сажусь на ступени, И жду, когда закончатся все дни. Я жду, когда уйдет последний стыд, Когда внутри огонь совсем застыл. Быть может, завтра кто-то приютит, Но кто ж захочет, если я не мил?

Общажный круг По коридорам общежитий бреду, Где пахнет кислым потом и бедой. Желудок сводит, я уже пятый день не ем, И каждый шаг мне кажется бедой. Из-за дверей доносится хриплый мат, Там пьют, втыкают, тянут порошок. Здесь каждый день — как будто бы расплат За то, что жизнь зашла не в тот мешок. В углу на кухне кто-то спит лицом в стол, Напротив бабка крестит пустоту. Я прохожу, как будто бы осёл, Ищу хоть кроху, но не нахожу. Они грызутся за бутылку и за шприц, А я завидую — у них есть хоть зачем. У меня только пустота внутри, И этот вечный, бесконечный плен. Я выйду в ночь, под фонари, под дождь, Мне всё равно — я не боюсь конца. Ведь если ты уже который день не жрёшь, То даже смерть — не стоит и лица.

На дне Третий день без еды, только дым сигарет, Я брожу по общагам, где выхода нет. Здесь воняет мочой и дешевым вином, И каждый считает себя здесь царём. Дядька в тельняшке, с бутылкой в руке, Матерится на жизнь, что течёт вдалеке. Рядом девчонка, худая, как тень, В глазах — пустота, и не видно в них день. Кто-то колется, кто-то глотает порошок, Здесь каждый свой крест волочит, как мешок. Я прошусь на ночлег, но в ответ — тишина, Или пьяный удар, и опять я без дна. В коридоре разбита лампочка, тьма, Стены в трещинах, словно сама тюрьма. Я сажусь на пол, прижимаюсь к стене, И кажется, что я уже не во сне. Нет ни сил, ни надежды, ни капли тепла, Только голод и боль, что свела до нуля. Я прошу хоть кусок, но никто не даёт, Здесь каждый свой крест, каждый сам идёт вброд. Безысходность, как сажа, осела внутри, Я смотрю на иглу и на мир изнутри. Может, хватит? Уйти, раствориться во мгле? Но кто-то вдали шепчет: «Живи на земле».

Скиталец Голодный, злой, в поту и пыли, Я брожу по общагам, где люди забыли, Что значит тепло и уютный ночлег, Где каждый — потерянный, пьяный человек. Вонь перегара, сырой коридор, Кто-то бормочет, как будто укор, Взгляд мутный, пустая бутылка в руке, И шприц на полу в дальнем уголке. Просят закурить, но нет ни гроша, В карманах лишь ветер гуляет, шурша. Я сам как призрак, безликий и злой, Сжимаю в руке ключ от двери чужой. Кровать продавлена, грязный матрас, Сосед с перегаром — не в первый уж раз. Он плачет о жизни, о том, что прошло, А за стеной кто-то грызет решето. Я выйду на лестницу, сяду в углу, Сжимая в ладони пустую иглу. Здесь каждый — изгой, здесь каждый — на дне, И нет уже сил подниматься ко мне. Безысходность сдавила горло петлей, Я стал лишь тенью, пустой и больной. Ни хлеба, ни света, ни капли тепла, И жизнь, как проклятие, мимо прошла.

Этажи отчаяния Я не ел уже четвёртые сутки, В животе — только горечь и пустота. Общежитие, как клетка-прокрутка, Где не спрятаться даже за крестом. На втором этаже пьяный сосед Разбивает бутылку о стену. Кто-то плачет, кто-то курит в ответ, Забывая про жизнь и про цену. Третий этаж — наркоманы в углу, Вены синие, взгляд — как стекло. Я прошу у них хлеба, но мулу Отвечают: «Иди, нам всё равно». Я иду, спотыкаясь, вперёд, Мимо кухни, где вечно воняет. Здесь надежда, как лёд, не живёт, Только мрак каждый день нарастает. Пятый этаж — я стучусь в дверь опять, Но в ответ — только мат и проклятья. Я не знаю, зачем продолжать, Если некуда больше податься. Вот и всё. Я сажусь на полу, Слёзы катятся градом по щекам. В этом доме я, словно в аду, И никто не протянет мне руку.

Голодный коридор Дверь за дверью — одни и те же лица, Запах перегара, мата, нищеты. Я иду по коридору, как по кругу, В животе — пустой и липкий ком тоски. Третий день во рту ни крошки, только горечь, В голове — обрывки мыслей и мольба. Кто-то пьяный улыбается в заборе, Кто-то колется, сжимая лоб рукой. Я стучусь, но мне не открывают двери, Слышен только хриплый кашель и матюг. Здесь живут, как будто в ад уже поверив, И не ждут ничьих спасительных рук. Я сажусь на пол, прижав к груди колени, Слёзы катятся по грязному лицу. В этом доме нет ни капли сожаленья, Только тени просят хлеба поутру. Где-то там, за этим смрадным коридором, Есть другой мир, где есть свет и тишина. Но пока я здесь, под этим жутким взором, Безысходность — вот моя одна стена.

Голодный круг Пятый день без еды — это тихая, вязкая мука, Я по общагам плутаю, как тень, что забыла свой дом. Здесь воняет дешёвым портвейном и горькой разлукой, И в углах притаился уродливый, жалкий надлом. Мне открыли не сразу, ворчали: «Чего тебе, пьянь?» Я молчу, потому что язык от голода онемел. Перед глазами круги, и на ватных ногах моя рань Превратилась в забытый, никем не оплаченный мел. В этой комнате — трое: один под кайфом, другой — с перегаром, Третий смотрит в окно, где всё та же унылая тьма. Я прошу хоть сухарь, но в ответ — только взгляд с перегаром И шипенье: «Иди, мы и сами с ума…» Я выхожу в коридор, где на стенах — разводы и плесень, Где под лампой гудящей — всё тот же гнетущий уют. Здесь не купят надежду, не спросят, какой ты там месяц, Здесь свой голод и холод, и все, кто живут, — не живут. Я сажусь на пол прямо, прислонившись к холодной батарее, И в кармане — ни крошки, ни денег, ни даже монет. Только эхо шагов, что всё тише, слабее, бледнее, И бессмысленный, чёрный, пустой, бесконечный ответ.

По общагам Я иду по общагам, где вечно воняет и сыро, Где в углах притаилась чужая, больная тоска. Здесь живут те, кто жизнь свою давно не любили, И на лицах — печать векового, глухого свинца. Я не ел уже пятый день, и в глазах помутнело, В животе — пустота, что грызёт изнутри, как зверёк. Здесь в прихожей бутылки, и чьё-то несмелое тело Прикорнуло у батареи, не в силах сделать шажок. Мне открыли не сразу, ворчали: «Чего тебе надо?» Из-за двери доносился глухой, надрывный кашель. Здесь живут наркоманы, и бедность — седая отрада, И в глазах у прохожих — лишь страх, пустота и фальшь. Я прошу хоть кусок, но в ответ — только злоба и двери, Что захлопнуты наглухо, будто бы я не живой. И стою в коридоре, как зверь, что не верит потерь, И под вечер в кармане — лишь ветер, да лунный покой. Здесь у каждого своя Голгофа и свой крест, И никто не подаст, даже если ты руку протянешь. Я по общагам брожу, словно призрак, без вести и мест, И надежда, как тонкий ледок, под ногами растает.

Дно В общаге, где плесень и мат, и разбитые окна, Где лифт не работает третью неделю, и вонь из углов, Я брожу, как призрак, от двери к двери, и волокна Надежды рвутся, как нитки с гнилых половиков. В двадцать пятой — Вадим, он торгует просрочкой и злобой, У него под кроватью — шприцы и пустые мешки. Он кричит: «Убирайся, пока не разбил тебе оба Глаза, и не выкинул в мусор остатки души!» В тридцать первой — старуха, что варит баланду из корок, У неё на плите — полведра серой каши с душком. Я прошу: «Дайте ложку, я вымою пол в коридор». А она: «Уходи, парень, я сама едва с куском». На четвёртом этаже — тишина, только лампочка бьётся, Кто-то выпил весь спирт и уснул на полу без трусов. Я иду, и подошвы скользят, и желудок смеётся, Потому что он пуст, и смешок этот — вместо стихов. Пятый день. Я уже не прошу, я сажусь на пороге, И смотрю, как на лестнице пьяный выводит козла. В этой яме, где все мы — убогие, нищие, многие Потеряли себя, и мне кажется — я потерял.

Коридоры пустоты Я иду по коридору, где воняет кислой кашей, Где на стенах — пятна плесени, как карты древних стран. Здесь живут в общаге люди, что давно забыли даже, Что когда-то в этом мире был другой, не этот план. В третьей комнате — Алёна, ей под сорок, вся в игле, Дверь закрыта на задвижку, из-за двери — странный звук. У неё вчера родился и зачах в сырой золе Маленький комочек жизни, что не выдержал разлук. Дальше — дядька Пётр, он глушит самогон с утра до ночи, Пьёт и плачет, что когда-то был начальником цехов. А теперь лежит в постели, и никто ему не хочет Даже вынести посуду, даже вынести портков. Я стучусь, прошу еды — мне не верят, не хотят, Говорят: «Иди отсюда, сам ищи себе кусок». Я сжимаю пустоту в кулак, и пальцы холодят, И в желудке — только ветер, только времени песок. Третий день уже не ем, только воду из-под крана, Только взгляд, прикованный к полу, чтобы не смотреть в глаза. В этой клетке безысходность — как законная охрана, И надежда, как бродяга, просит: «Выпусти, нельзя…»

Путь без конца Дорога в никуда — мой вечный спутник, Она ведет, но не сулит конца. Я как потерянный, забытый путник, Что ищет свет, но видит лишь свинца. Шагаю мимо высохших колодцев, Где не было и не было воды. Мой путь — из перекрестков и уродцев, Из лжи и неслучившейся беды. Когда ж закончится эта дорога? Когда я перестану ждать и звать? Ответа нет, и не прошу у Бога: Мне не в никуда — мне некуда бежать.

Шайба раздора Клюшки стучат, как мечи на параде, Монтекки и Капулетти — на грани. Бой набирает жестокий размах, Болельщики в ярости, судьи в слезах. Шайба летит из угла в угол, Кто победит — не решит поединок. Вражда не утихнет, увы, никогда, Хотя хоккей — это просто игра. Но может быть, лёд растопит сердца Вместе с последним финальным свистком?

Пустота В Ро унылое говно, Старух тупых полно оно. Ни движения, ни слов — Только пустота без снов.

Гниль Унылое говно из Ро — Старух тупых там собралось в число. Ни глотка свежего, ни луча — Только гниль и тоска без ключа.

Мрак В Ро унылое говно, Старух тупых полно оно. Ни надежды, ни мечты — Только серые черты.