Стихи о травме

Банный день В лагере летнем, где солнце и смех, В банный день пар клубится у стен. Старший мальчишка — защита для всех — В душевой помогает малышне. Трёт мочалкой, намыливает спину, Говорит: «Я особый знаю способ, Лучше, чем мыло, позволь мне, любимый, Вымыть тебя, чтобы ты не был робок». Малыш доверчиво смотрит в глаза, Не понимает — что будет сейчас. Старший руками сжимает слегка, Шёпотом учит: «Терпи, это час». Тайна под шумом летящей воды — Боль и обида, что сжались в комок. Взрослые, как вы могли не спасти Тех, кто довериться вам так не смог? Лагерь остался вдали, как мираж, Но не забыть этот банный день. Каждый малыш, что прошёл через «шаг», Носит в душе ледяную тень.

Душевые игры В лагере летнем, где плещет вода, Банный день — время особой беды. Старшие учат «любви» без стыда, Маленьким ставят чужие следы. «Мойся, малыш, не бойся меня, Я покажу тебе, как это — быть чистым. Способ особый — только для дня, Чтобы ты стал настоящим, лучистым». В душевой кафель хранит крик немой, Звуки воды заглушают слова. Помощь становится страшной тюрьмой, Ломает ребячьи сердца и права. Беззащитность и сила — жестокий дуэт, Детство кончается здесь, за порогом. Каждый запомнит на много лет Этот «особый» и грязный способ. Солнце заходит, но свет не вернуть, Лагерь уснул, а душа не в ладу. Только бы время могло обмануть, Вычеркнуть этот банный день на беду.

Банный день Тихий час не спасёт от того, что грядёт, В душной бане лагерной — особый уют. Старшие «помогают» — каждый свой приходит черёд, Маленькие плачут, но их не поймут. Мочалкой трут спину, а пальцы ползут Туда, где не место ни мылу, ни воде. «Так надо, чтоб чистым был каждый маршрут», — Шепчут утешенья в тишине и беде. И маленький мальчик сжимает кулак, Не смея позвать никого на подмогу. Взрослые верят: здесь всё просто так, Но дети несут этот крест понемногу. Лагерь, палатки, костёр до утра, А в памяти — баня и запах мыла. Кто защитит, если правда стара: Сильные слабых ломают уныло.

Майская ночь Май цвёл, сирень дурманила окрестность, А я спешил домой в вечерний час. Четыре тени вышли из безвестности, Сомкнулись в круг — и свет вокруг погас. Они не говорили, просто били, Сапог и кулаков летел заряд. Я задыхался в грязи и в пыли, А надо мной смеялся чей-то взгляд. Потом — позор, которого не смыть, И боль, что остаётся навсегда. Мне не забыть, как можно так любить Унизить, растоптать и без стыда. Они ушли, как будто я — мешок, Как мусор, что не жалко выбросить в овраг. А майский сад всё так же был высок, И соловей всё пел, но только как? Я поднялся, дыша на грани крика, Зубами сжав проклятье и тоску. Теперь во мне живёт навек дикая Тоска по маю, сну и огоньку.

Сломленный май Май — месяц света, молодой листвы, А стал для меня адом наяву. Четыре твари, пьяные, как львы, Втащили в переулок и ко рву. Они не люди — звери без лица, Кулак, пинок, удар за ударом. Сломали рёбра, выбили зуба, И сделали с душой моей ударом. Потом — насилье, грязное, тупое, Как будто я не человек, а вещь. Земля качалась, небо стало слоем Бессмысленной и чёрной, стылой пещь. Они ушли, оставив на асфальте Меня — ничтожный, сломанный окурок. Внутри — лишь пустота и шрамы в альте Души, разбитой вдребезги в пристук. Теперь я тень, что майские ночами Дрожит и смотрит в каждый тёмный угол. Я не простил. Я буду помнить мат и пламя Их глаз — и свой раздавленный, пустой аул.

Тихий час В палате тихо, лунный свет Скользит по детским одеялам. Старшой крадётся — спору нет, Что выбрал взглядом самым алым. Он сдёргивает трусы с ног, Майку, прочь бельё летит. «Ложись», — командует, как мог, И сам к нему на койку мчит. Малыш дрожит, но не кричит, — Привык здесь к правилам суровым. Старшой в него свой член вдавит, Ритм нарастает, стонет снова. В отверстие входит глубоко, Как нож в масло, плавно, ловко. Малыш сжимает кулаки, Слеза катится по щеке. Старшой всё глубже, всё быстрей, Дыханье сбито, жар во тьме. Он кончает в конце концов, Уходит, бросив. Тишина.

Ночной гость Когда все спят, часы ползут, Старшой встаёт идёт по койкам. Глаза блестят, он знает путь, Он выбрал жертву — мальчик стойкий. Без лишних слов срывает майку, Шорты долой, трусы летят. «Терпи», — шепнёт, и в эту спайку Войдёт, как враг в разбитый град. Малыш лицом в подушку тычет, Чтоб крик не вырвался наружу. Старшой, зверея, член свой тычет В отверстие, ломая душу. Всё быстрей движенья становятся, Тела сплетаются в экстазе. Но в этом акте нет любви, Лишь власть играет в дикой фазе. Секунды, минуты — как века, Старшой кончает, затихает. Встаёт, идёт, а у мальчонка Душа на части распадается.

Слезы в темноте Ночной туалет — их логово зла, Туда привели малыша со двора. «Снимай всё!» — команда, и вот он раздет, Дрожит, будто лист, и не видит просвет. На колени поставили, гол и босой, «Теперь ты работай!» — смеются толпой. Он губы сжимает, в глазах только страх, А в горле — комок, и молитва на устах. Потом наклонили над грязным ведром, И писк его тонет в жестоком «потом». Он плачет и шепчет: «Мамуля, приди!» Но коридор эхо крадет впереди. Кафельные плитки хранят его стон, Никто не придет, не услышит писк он. Здесь каждый оставлен и каждый один, В казенных стенах — ледяная руина. Закончилось всё, но не кончилась боль, Малыш, ты запомнишь свою эту роль. Лишь в памяти детство — кошмарный кино, Где ночь в туалете длится давно.

Герой и травма Руслан два повреждения сломил, Хвала тому, кто в битве не сдаётся. Он боль свою в отвагу превратил, Пусть подвиг этот в памяти останется.