Стихи про наркоманов

Вода и крик Обливание страхом — ледяной душой, Жюри кричит, и мир уже не твой. Оценки — как приговор, без права на ответ, Наркоманы за спиной — их бред, как силуэт. Холодная вода стекает по спине, А страх живёт в каждом, как в огне. Они кричат: «Ты слаб, ты не пройдёшь!», Но ты молчишь и в бездну упадёшь. Но в этом крике есть и тишина, Когда вода становится вина. Ты выпьешь её, станешь сам собой, И страх уйдёт, оставив лишь покой. Наркоманы исчезнут в пустоте, А жюри — лишь тени в темноте. Облившись страхом, ты родишься вновь, И холодная вода — как первая любовь.

Ледяная вода Обливание страхом — как холодная вода, Жюри кричит, и в голове — беда. Оценки режут, словно лезвия ножа, А за спиной — наркоманы, не спеша. Они кричат, их голоса — как вой сирен, Мой каждый шаг — как будто бы подмен. Вода течёт по коже ледяным ручьём, И я стою, раздавлен, ни при чём. Но в этой стуже есть и странный свет: Когда пройдёшь — забудешь прошлый бред. Облившись страхом, станешь лишь сильней, И крик жюри не тронет больше в ней. Наркоманы уйдут в туман и тишину, А я пойму: вся жизнь — как ту войну. Где каждый суд — лишь повод для броска, И ледяной воды — всего строка.

Голос внутри Страх оценки жюри, крик наркоманов — фон, Но внутри меня звучит уверенный тон. Я помню, зачем я пришёл в этот зал, И страх отступает, как будто бы спал.

Сцена и страх Страх оценки жюри, словно холод в груди, Кричат наркоманы — не дай подвести. Я соберу волю в кулак и шагну, И в этом аду я себя не предам.

Испытание Страх оценки жюри — это крест, что несу, Кричат наркоманы, но я не в лесу. Я выйду на сцену, хоть ноги дрожат, И сделаю шаг, пусть глаза всё слезят.

Вихрь эмоций Страх оценки жюри, крик наркоманов вокруг, Мир сузился в точку, где я — только звук. Но в этом хаосе я нахожу свой покой, И выдохнув страх, становлюсь сам собой.

Перед судом Страх оценки жюри, как петля на шее, Кричат наркоманы, и сердце бьёт чаще. Но я не сломаюсь, я стану сильнее, Хоть голос дрожит и в глазах всё мутнеет.

Суд и страх Страх оценки жюри, словно нож у виска, Кричат наркоманы в бреду у станка. Но я соберусь, хоть и дрожь по рукам, И выстою в этом безумном пока.

Голодный круг Я пятый день не ем — желудок сжался в ком, Иду по общежитию, где каждый третий — бомж. Из комнат — запах перегара и тоски, Здесь люди как в аду, без всякой чепухи. Вот дядька в синем майке, с трясущейся рукой, Он просит мелочь, но я сам как неживой. Соседка-наркоманка втыкает в вену яд, Ей плевать на мир, и мне плевать, я рад. Они ворчат, что жизнь — сплошной обман, Что водка кончилась, и нету денег на дурман. А я молчу, стою у стенки, как стена, Во мне такая же, как у них, пустота. Здесь каждый день похож на серый, грязный снег, Из окон не пробиться тусклый свет. И я ищу, куда бы лечь, в какой угол, Чтоб не мешать, и чтоб забыть про голод. Но нет угла — везде чужие, злые рты, Они шипят: «Иди отсюда, ты не ты». Я выхожу в подъезд, сажусь на ступени, И жду, когда закончатся все дни. Я жду, когда уйдет последний стыд, Когда внутри огонь совсем застыл. Быть может, завтра кто-то приютит, Но кто ж захочет, если я не мил?

Общажный круг По коридорам общежитий бреду, Где пахнет кислым потом и бедой. Желудок сводит, я уже пятый день не ем, И каждый шаг мне кажется бедой. Из-за дверей доносится хриплый мат, Там пьют, втыкают, тянут порошок. Здесь каждый день — как будто бы расплат За то, что жизнь зашла не в тот мешок. В углу на кухне кто-то спит лицом в стол, Напротив бабка крестит пустоту. Я прохожу, как будто бы осёл, Ищу хоть кроху, но не нахожу. Они грызутся за бутылку и за шприц, А я завидую — у них есть хоть зачем. У меня только пустота внутри, И этот вечный, бесконечный плен. Я выйду в ночь, под фонари, под дождь, Мне всё равно — я не боюсь конца. Ведь если ты уже который день не жрёшь, То даже смерть — не стоит и лица.

Скиталец Голодный, злой, в поту и пыли, Я брожу по общагам, где люди забыли, Что значит тепло и уютный ночлег, Где каждый — потерянный, пьяный человек. Вонь перегара, сырой коридор, Кто-то бормочет, как будто укор, Взгляд мутный, пустая бутылка в руке, И шприц на полу в дальнем уголке. Просят закурить, но нет ни гроша, В карманах лишь ветер гуляет, шурша. Я сам как призрак, безликий и злой, Сжимаю в руке ключ от двери чужой. Кровать продавлена, грязный матрас, Сосед с перегаром — не в первый уж раз. Он плачет о жизни, о том, что прошло, А за стеной кто-то грызет решето. Я выйду на лестницу, сяду в углу, Сжимая в ладони пустую иглу. Здесь каждый — изгой, здесь каждый — на дне, И нет уже сил подниматься ко мне. Безысходность сдавила горло петлей, Я стал лишь тенью, пустой и больной. Ни хлеба, ни света, ни капли тепла, И жизнь, как проклятие, мимо прошла.

Этажи отчаяния Я не ел уже четвёртые сутки, В животе — только горечь и пустота. Общежитие, как клетка-прокрутка, Где не спрятаться даже за крестом. На втором этаже пьяный сосед Разбивает бутылку о стену. Кто-то плачет, кто-то курит в ответ, Забывая про жизнь и про цену. Третий этаж — наркоманы в углу, Вены синие, взгляд — как стекло. Я прошу у них хлеба, но мулу Отвечают: «Иди, нам всё равно». Я иду, спотыкаясь, вперёд, Мимо кухни, где вечно воняет. Здесь надежда, как лёд, не живёт, Только мрак каждый день нарастает. Пятый этаж — я стучусь в дверь опять, Но в ответ — только мат и проклятья. Я не знаю, зачем продолжать, Если некуда больше податься. Вот и всё. Я сажусь на полу, Слёзы катятся градом по щекам. В этом доме я, словно в аду, И никто не протянет мне руку.

Голодный коридор Дверь за дверью — одни и те же лица, Запах перегара, мата, нищеты. Я иду по коридору, как по кругу, В животе — пустой и липкий ком тоски. Третий день во рту ни крошки, только горечь, В голове — обрывки мыслей и мольба. Кто-то пьяный улыбается в заборе, Кто-то колется, сжимая лоб рукой. Я стучусь, но мне не открывают двери, Слышен только хриплый кашель и матюг. Здесь живут, как будто в ад уже поверив, И не ждут ничьих спасительных рук. Я сажусь на пол, прижав к груди колени, Слёзы катятся по грязному лицу. В этом доме нет ни капли сожаленья, Только тени просят хлеба поутру. Где-то там, за этим смрадным коридором, Есть другой мир, где есть свет и тишина. Но пока я здесь, под этим жутким взором, Безысходность — вот моя одна стена.

Голодный круг Пятый день без еды — это тихая, вязкая мука, Я по общагам плутаю, как тень, что забыла свой дом. Здесь воняет дешёвым портвейном и горькой разлукой, И в углах притаился уродливый, жалкий надлом. Мне открыли не сразу, ворчали: «Чего тебе, пьянь?» Я молчу, потому что язык от голода онемел. Перед глазами круги, и на ватных ногах моя рань Превратилась в забытый, никем не оплаченный мел. В этой комнате — трое: один под кайфом, другой — с перегаром, Третий смотрит в окно, где всё та же унылая тьма. Я прошу хоть сухарь, но в ответ — только взгляд с перегаром И шипенье: «Иди, мы и сами с ума…» Я выхожу в коридор, где на стенах — разводы и плесень, Где под лампой гудящей — всё тот же гнетущий уют. Здесь не купят надежду, не спросят, какой ты там месяц, Здесь свой голод и холод, и все, кто живут, — не живут. Я сажусь на пол прямо, прислонившись к холодной батарее, И в кармане — ни крошки, ни денег, ни даже монет. Только эхо шагов, что всё тише, слабее, бледнее, И бессмысленный, чёрный, пустой, бесконечный ответ.

По общагам Я иду по общагам, где вечно воняет и сыро, Где в углах притаилась чужая, больная тоска. Здесь живут те, кто жизнь свою давно не любили, И на лицах — печать векового, глухого свинца. Я не ел уже пятый день, и в глазах помутнело, В животе — пустота, что грызёт изнутри, как зверёк. Здесь в прихожей бутылки, и чьё-то несмелое тело Прикорнуло у батареи, не в силах сделать шажок. Мне открыли не сразу, ворчали: «Чего тебе надо?» Из-за двери доносился глухой, надрывный кашель. Здесь живут наркоманы, и бедность — седая отрада, И в глазах у прохожих — лишь страх, пустота и фальшь. Я прошу хоть кусок, но в ответ — только злоба и двери, Что захлопнуты наглухо, будто бы я не живой. И стою в коридоре, как зверь, что не верит потерь, И под вечер в кармане — лишь ветер, да лунный покой. Здесь у каждого своя Голгофа и свой крест, И никто не подаст, даже если ты руку протянешь. Я по общагам брожу, словно призрак, без вести и мест, И надежда, как тонкий ледок, под ногами растает.

Коридоры пустоты Я иду по коридору, где воняет кислой кашей, Где на стенах — пятна плесени, как карты древних стран. Здесь живут в общаге люди, что давно забыли даже, Что когда-то в этом мире был другой, не этот план. В третьей комнате — Алёна, ей под сорок, вся в игле, Дверь закрыта на задвижку, из-за двери — странный звук. У неё вчера родился и зачах в сырой золе Маленький комочек жизни, что не выдержал разлук. Дальше — дядька Пётр, он глушит самогон с утра до ночи, Пьёт и плачет, что когда-то был начальником цехов. А теперь лежит в постели, и никто ему не хочет Даже вынести посуду, даже вынести портков. Я стучусь, прошу еды — мне не верят, не хотят, Говорят: «Иди отсюда, сам ищи себе кусок». Я сжимаю пустоту в кулак, и пальцы холодят, И в желудке — только ветер, только времени песок. Третий день уже не ем, только воду из-под крана, Только взгляд, прикованный к полу, чтобы не смотреть в глаза. В этой клетке безысходность — как законная охрана, И надежда, как бродяга, просит: «Выпусти, нельзя…»

Дно В общаге, где плесень и мат, и разбитые окна, Где лифт не работает третью неделю, и вонь из углов, Я брожу, как призрак, от двери к двери, и волокна Надежды рвутся, как нитки с гнилых половиков. В двадцать пятой — Вадим, он торгует просрочкой и злобой, У него под кроватью — шприцы и пустые мешки. Он кричит: «Убирайся, пока не разбил тебе оба Глаза, и не выкинул в мусор остатки души!» В тридцать первой — старуха, что варит баланду из корок, У неё на плите — полведра серой каши с душком. Я прошу: «Дайте ложку, я вымою пол в коридор». А она: «Уходи, парень, я сама едва с куском». На четвёртом этаже — тишина, только лампочка бьётся, Кто-то выпил весь спирт и уснул на полу без трусов. Я иду, и подошвы скользят, и желудок смеётся, Потому что он пуст, и смешок этот — вместо стихов. Пятый день. Я уже не прошу, я сажусь на пороге, И смотрю, как на лестнице пьяный выводит козла. В этой яме, где все мы — убогие, нищие, многие Потеряли себя, и мне кажется — я потерял.